Нить памяти обрывается дважды

Таки проснулся с именем на языке, которое растаял, как утренний туман над Синдзюку. Он лежал в своей квартире — узкой, с потолком, который он касался кончиками пальцев, если встанет на носки, — и понимал, что что-то важное уходит от него с каждым ударом сердца. Рука его сжалась в кулак, вминая подушку. Почему это чувство, словно потеря зуба — ты всё время касаешься языком того места, где его больше нет.

Он закрыл глаза и попытался удержать образ: красные нити, вьющиеся между пальцами. Деревня. Горы. И чьё-то дыхание рядом с его щекой. Но имя... имя скользнуло сквозь пальцы, как вода.

Телефон вибрировал на столике. Таки не спешил смотреть. Он знал, что это будут сообщения Окудера-семпай или кто-то из работы. Но что-то в груди настаивало, что он ждёт совсем других уведомлений. Чьих-то. Чьих-то, чьё имя он забыл.

Когда он наконец поднялся, в окне за спиной уже светило солнце. Он прошёл мимо зеркала и не узнал своё лицо. Не потому, что оно изменилось, а потому, что выражение на нём было чужим — отсутствующим, словно Таки смотрел из другого времени.

Работа в итальянке текла, как всегда: заказы, суета, запах базилика и помидоров. Окудера-семпай прошла мимо его станции с подносом, и он почувствовал... ничего. Это его насторожило больше всего. Раньше его сердце подскакивало, когда она была рядом. Теперь же он смотрел на неё и видел просто красивую девушку, которая была не тем, кого он ждал.

«Кого я жду?» — спросил он себя, вытирая руки в полотенце.

Ответа не было.

Вечером, когда он вернулся домой, на столе лежала записка от соседа. Таки разворошил её, не помня, когда тот мог оставить её. Там было что-то про посылку, но Таки не помнил, чего он ждал. Он выбросил записку и включил ноутбук.

Экран светился в темноте квартиры. Он открыл браузер и напечатал: «Деревни Японии, горы, храм». Результаты были бесполезны. Слишком много деревень. Слишком много храмов.

Он вспомнил запах — травы и чего-то сладкого, как рис на медленном огне. Вспомнил ощущение чужого тела в своём теле — странное, интимное, как если бы кто-то примерял его с внутренней стороны. И помнил — помнил абсолютно отчётливо — что это было важно. Что это было всё.

Таки заснул на клавиатуре, щека на горячей поверхности ноутбука.

---

В Итомори Мицуха просыпалась в три часа ночи с именем, которое звучало как гром в её груди, но его уже не было.

Ёцуха спала в соседней комнате. Бабушка — где-то в глубине дома, среди амулетов и шёлковых нитей. Мицуха сидела на полу, скрестив ноги, и смотрела на свои руки. На них были следы от работы — отпечатки нитей кумихимо, тёмные полосы на подушечках пальцев. Она занималась ткачеством весь день, и каждый узел был похож на попытку удержать что-то, что постоянно ускользало.

Она встала и прошла на веранду. Воздух в деревне был иным, чем в её снах. Холоднее. Реальнее. Иногда Мицуха думала, что реальность — это просто более грубый сон.

Над горами висела луна, почти полная. Она была жёлтой, как старая фотография. Мицуха протянула руку, и луна оказалась ровно в центре её ладони — она видела эту игру много раз в детстве. Но сейчас этот жест казался ей чужим, как если бы она повторяла движения другой девушки, которую видела только во снах.

«Какое имя я забыла?» — спросила она у луны.

Луна не ответила. Луна никогда не отвечала.

Мицуха вернулась в комнату и включила свой старый мобильный. В нём было несколько контактов: школьные друзья (которых она давно не видела), мама (которая переехала в Токио и редко звонила), Ёцуха (которая была в доме), бабушка (которая не пользовалась мобильными).

И был один контакт без имени. Просто номер, с заметкой: «?????»

Мицуха смотрела на этот номер и знала, что это важно. Она знала это так же, как знала, что небо будет голубым завтра, как знала, что её сердце бьётся, как знала свой собственный запах.

Но когда она попыталась вспомнить, чей это номер, в голове было только пусто.

Она нажала на кнопку вызова. Гудки. Три гудка. Четыре.

На пятом гудке её перебросило в голос почты: мужской голос, автоматический, безличный.

Мицуха положила трубку.

---

Таки проснулся в понедельник с осознанием, что он теряет время. Целые дни исчезали, как если бы он жил в ускоренной перемотке. Он ходил на работу, возвращался домой, ел, спал — но это было похоже на жизнь на автопилоте. Его тело двигалось, но его сознание было где-то в другом месте, в другом времени, в другом теле.

Во вторник он пошёл в храм. Просто так, потому что ему показалось, что это может помочь. Это был маленький храм в Синдзюку, не впечатляющий, с облупившейся краской на деревянных столбах. Он молился перед алтарём, хотя не знал, о чём молиться. Просто стоял там, с закрытыми глазами, и пытался услышать что-то, что было бы ответом.

Монах, который проходил мимо, остановился.

«Ты потерял что-то?» — спросил он.

Таки открыл глаза. Монах был старый, с морщинами, которые были похожи на карту какой-то страны.

«Я не знаю, что я потерял, — ответил Таки. — Но я чувствую, что это было важно».

Монах кивнул, как будто это был самый логичный ответ в мире.

«Потеря — это часть судьбы, — сказал он. — Как и обретение. Они неразделимы. Нить, которая порвалась, просто ждёт, чтобы её снова завязали».

Таки хотел спросить, как завязать нить, если ты не знаешь, где находится её конец, но монах уже уходил.

---

В среду Мицуха вышла из дома с рюкзаком. Ёцуха спросила, куда она идёт. Мицуха не знала. Она просто знала, что должна идти. В её груди было что-то, похожее на магнит, тянувшее её в определённом направлении.

Она прошла мимо храма, мимо школы, мимо озера, которое отражало облака, как зеркало. Дорога вела её в лес. Между деревьями было прохладно, и мох под ногами был мягким, как ковёр.

Она шла, пока не пришла к месту, которое не помнила, но узнала. Это была старая хижина, почти разрушенная, с крышей, которая наполовину обвалилась. Мицуха вошла внутрь и села на пол.

«Я жду тебя, — сказала она в пустоту. — Я не знаю, кто ты, но я жду тебя».

Её голос эхом отскочил от деревянных стен и вернулся к ней, как ответ из другого времени.

---

Таки купил билет на поезд в среду вечером. Он не знал, куда едет. Он просто купил билет в направлении, которое его тело помнило, даже если его сознание этого не помнило.

Поезд выехал из Токио в семь часов вечера. Таки сидел у окна и смотрел, как город растворялся в темноте, как огни становились всё реже, как небо становилось всё глубже и чернее.

Он закрыл глаза и заснул.

И в этот момент, в этот точный момент, когда Таки заснул на поезде, Мицуха открыла глаза в старой хижине.

Она почувствовала его. Просто почувствовала. Как будто кто-то включил лампу в её груди, и весь мир вдруг стал видимым.

Мицуха встала и вышла из хижины. Она шла в темноте, не боясь, потому что она знала, что где-то там, в этой темноте, кто-то идёт ей навстречу.

---

Поезд остановился на маленькой станции около четырёх часов утра. Таки проснулся с ощущением, что он в нужном месте. Он вышел из поезда и оглядел платформу.

Она была пуста. Пусто и холодно.

Таки прошёл вниз по лестнице и оказался на маленькой дороге. Вокруг были горы, чёрные силуэты на фоне чуть более светлого неба. Где-то далеко слышался звук воды.

Он начал идти.

Через двадцать минут он увидел её. Она стояла посередине дороги, как если бы ждала его всю жизнь. Её чёрные волосы развевались на ветру. Её красная школьная юбка выглядела почти чёрной в темноте.

Таки остановился. Он не помнил её имя, но он помнил её. Помнил не как образ, а как ощущение. Как дыхание. Как биение собственного сердца.

«Ты, — сказала она, и её голос был похож на звон колокольчика где-то далеко, и одновременно совсем рядом. — Ты помнишь?»

«Нет, — ответил он честно. — Я не помню имён. Но я помню тебя».

Она подошла к нему. Между ними было расстояние в несколько шагов, но оно казалось бесконечным и одновременно несуществующим.

«Я забыла твоё имя, — сказала она. — Но я помню твои руки. Я помню, как они касаются моего лица, когда я просыпаюсь в твоём теле. Я помню, как быстро бьётся твоё сердце, когда ты видишь Токио впервые в моём теле».

Таки протянул руку. Мицуха взяла её. Её пальцы были холодными, как лёд, и горячими, как огонь.

«Может быть, нам не нужны имена, — сказал он. — Может быть, мы должны просто помнить друг друга».

«Имена вернутся, — сказала она. — Я знаю это. Когда комета вернётся, когда время замкнётся на себя, нам вернут наши имена. Но до тех пор мы можем просто быть».

Они стояли на дороге между горами, в самом начале дня, когда небо было ещё чёрным, но уже не совсем, и держали друг друга за руки, как если бы это было единственное, что могло удержать их в этой реальности, в этом времени, в этой жизни.

Вдалеке пел петух. Где-то в деревне просыпались люди. Но здесь, на этой дороге, было только двое — мальчик из Токио и девушка из Итомори, которые забыли свои имена, но не забыли, что они нужны друг другу.

«Я должна идти, — сказала она, но не отпустила его руку. — Скоро начнётся день».

«Я знаю, — ответил он. — Но я буду помнить это. Я буду помнить, что ты здесь. Что ты реальна».

«И я буду помнить тебя, — сказала она. — Даже когда забуду твоё лицо, я буду помнить твой запах. Запах Токио и чего-то ещё, чего-то, что только твоё».

Она отпустила его руку. Таки почувствовал, как что-то внутри него порвалось, как нить, которая натянулась слишком сильно.

Мицуха повернулась и пошла вверх по дороге, в сторону деревни. Таки смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в сумерках.

Когда она исчезла, он понял, что всё это было просто сном. Что он спал на поезде, и что-то в его подсознании создало эту встречу, потому что его сознание не было в состоянии это сделать.

Но когда он посмотрел на свою руку, на ней остался отпечаток её пальцев. Тепло, которое она оставила, ещё не остыло.

Таки закрыл глаза и улыбнулся. Может быть, это и был ответ. Может быть, нужно просто верить в то, что даже если имена забываются, люди остаются.

И где-то в деревне Итомори, когда солнце поднялось над горами, Мицуха тоже улыбнулась, потому что она знала, что встреча была реальной. Потому что на её руке остались его отпечатки пальцев, и они были тёплыми, и они были живыми.