Когда выбор приходит слишком поздно

Киллуа схватил Гона за плечо, когда тот уже поднимал руку для последнего удара. Сила хвата была такой, что даже усиленное тело мальчика содрогнулось.

— Стой, — выдохнул Киллуа, и в его голосе не было ни дерзости, ни игры. Только паника, которую он научился скрывать за спокойствием за все эти годы охоты.

Гон замер. Его рука, окутанная золотистым свечением Нэна, зависла в воздухе в сантиметре от груди Мерруэма. Король Муравьёв не двигался — его огромное тело было изранено, истекало чёрной кровью, но глаза всё ещё смотрели на Гона с той же спокойной любознательностью, что и в начале. Как учёный смотрит на интересный образец.

— Гон, это ловушка, — прошептал Киллуа, и его серебристые волосы встали дыбом. Электричество скользило по его коже, готовое к броску. Но он не атаковал. Не мог. Потому что понимал то, чего не видели остальные.

Аура Мерруэма не ослабевала. Она только менялась. Трансформировалась. Киллуа знал это чувство — когда охотник переходит в новую фазу, когда система Нэна срабатывает как последняя карта в колоде. Он видел это в своём отце. Видел в убийцах, которые тренировали его в детстве.

Видел это в Гоне, когда тот впервые начал использовать Нэн.

— Если ты закончишь его сейчас, — продолжал Киллуа, его голос дрожал, — он возьмёт с собой часть твоей ауры. Это не убийство. Это поглощение.

Гон медленно повернул голову. Его глаза были чёрными, расширенными, дикими. Киллуа узнавал этот взгляд. Это был взгляд охотника, который забывает, что он человек. Взгляд того, кто готов заплатить любую цену.

— Мне всё равно, — произнёс Гон. Его голос был совсем другой — низкий, холодный, как металл. — Я должен его победить. Я должен.

— Нет, ты должен выжить, — крикнул Киллуа, и в этот момент он понял, что теряет его. Не физически. Духовно. Гон уже ушёл куда-то, в то место, откуда нет возврата, туда, где живут люди вроде Курапики, вроде Хисоки, вроде его отца.

Мерруэм медленно улыбнулся. Его зубы были чёрными, острыми, как обсидиан.

— Интересно, — произнёс Король. Его голос был как гром, как землетрясение. — Я чувствую. Мальчик хочет поглотить меня. Или позволить себя поглотить. Он не различает разницы.

Курапика материализовался из теней справа, его глаза горели алым пламенем. Его Материализация была уже активна — цепи обвивали его руки, готовые к броску. Но даже он, охотник на Геней, казалось, колебался.

— Киллуа прав, — сказал Курапика. — Это не бой. Это самоубийство.

— Ты ничего не понимаешь, — ответил Гон, и в его голосе появилась такая боль, что Киллуа почувствовал, как его собственное сердце сжалось. — Папа ждёт. Он всегда ждал, что я стану сильнее. Что я буду готов.

Киллуа вспомнил Джина. Помнил его фотографию в досье охотника, помнил рассказы Гона, помнил то, как его друг говорил об отце — не как о человеке, а как о легенде, о цели, о смысле, ради которого стоило рисковать жизнью.

И тогда Киллуа понял что-то очень важное.

Гон никогда не был охотником ради охоты. Он охотился ради Джина. Ради признания. Ради того, чтобы отец посмотрел на него и сказал: «Ты достаточно хорош».

А это было намного опаснее, чем любой Нэн.

— Гон, — произнёс Киллуа, и его голос был совсем тихим. Киллуа, который никогда не просил, который никогда не умолял. — Я прошу тебя. Отпусти.

Мерруэм поднялся. Его тело выпрямилось, несмотря на раны. Аура вокруг него стала видимой даже для обычных людей — она пульсировала чёрным и золотым, как распускающаяся роза, но роза была сделана из яда.

— Мальчик с белыми волосами, — обратился Король к Киллуа. — Ты боишься. Я чувствую твой страх. Он искренний. Это хорошо. Это означает, что ты ещё человек.

Киллуа не ответил. Он просто стиснул зубы.

Гон взял ауру выше. Его тело начало светиться золотом, так ярко, что Курапика прикрыл глаза. Это была техника, которую Гон выучил в последние дни перед финалом. Полное раскрытие. Абсолютное усиление. Киллуа видел расчёты, слышал объяснения Биски. Это была техника, которая должна была убить Гона, если он будет использовать её слишком долго.

— Я не отпущу, — произнёс Гон. — Я никогда не отпущу.

И тогда Киллуа сделал то, что он не планировал. То, что противоречило всему его обучению, всей его природе убийцы.

Он ударил Гона.

Удар был точным, рассчитанным, безжалостным. Киллуа использовал электричество, направил его прямо в нервную систему друга. Гон упал, и его аура погасла, как свеча на ветру.

Мерруэм повернулся к Киллуа. И в его глазах была не ярость. Была любознательность. Интерес.

— Ты выбрал, — произнёс Король. — Ты выбрал жизнь твоего друга вместо его мечты. Это очень человечно. Это очень... грустно.

Киллуа стоял над телом Гона, защищая его. Его серебристые волосы развевались от ауры, которая была всё ещё активна, всё ещё готова к броску.

— Я его брат, — сказал Киллуа просто. — Я выбираю его. Всегда.

Курапика был уже рядом, его цепи сверкали в воздухе. Леорио кричал что-то с дальнего конца арены. Но Киллуа слышал только одно — дыхание Гона под собой, дыхание, которое было ещё живым.

Мерруэм улыбнулся.

— Интересно, — повторил Король. — Совсем интересно. Может быть, я выбрал неправильно. Может быть, я должен был воспитать не муравья, а человека.

И в этот момент Киллуа понял, что победил не силой. Он победил выбором. Он выбрал своего друга, выбрал боль, выбрал оставаться человеком, когда мир требовал от него стать чем-то большим.

Это было намного тяжелее, чем любой поединок.

Гон пришёл в сознание через час. Его глаза были красными от слёз, которые он не помнил, что проливал. Киллуа сидел рядом, перевязав его раны, и молчал. Молчал потому, что слова были слишком слабыми. Потому что то, что он сделал, было предательством. Предательством мечты. Но это было спасением.

— Почему? — спросил Гон, и его голос был сломленным.

Киллуа не ответил. Он просто положил руку на его плечо, как он делал это много раз, но теперь это было по-другому. Теперь это было не защитой. Это было прощением.

— Потому что, — произнёс Киллуа наконец, — твой отец хочет встретить живого сына. А не легенду.

Гон закрыл лицо руками. Киллуа остался рядом, в темноте арены, где ещё витала аура павшего Короля, где ещё пахло кровью и поражением, и ждал, пока его друг будет готов встать.

Мерруэм был мёртв. Но цена победы была выше, чем они когда-либо представляли.