Письмо с чёрного континента

Гон разорвал конверт пополам, не глядя на печать. Бумага была плотная, жёлтого оттенка, как выцветшая от солнца, и пахла чем-то незнакомым — солью, может быть, или мёртвым деревом. Три года. Три года он ждал этого письма, а теперь, когда оно наконец пришло, его руки дрожали так, что почти невозможно было разобрать почерк.

«Гон. Прости, что молчал. Здесь время течёт иначе.»

Вот так. Просто. Как будто отец не оставлял его на острове Кито, не отправлялся на чёрный континент, не исчезал в пустоте, куда охотники не ходили даже в самых безумных снах. Гон прижал письмо к груди, затем развернул его снова, жадно ища в строчках хоть что-нибудь, чем можно было бы объяснить эти три года молчания.

«Я видел здесь то, что не видел нигде. Существ, которые переписывают законы Нэна. Мир, где всё, что мы знали, — ничто. И я понимаю теперь, почему я ушёл. Не потому, что я ищу что-то. Потому что я уже нашёл то, что должен был найти, и не мог вернуться, пока не пойму, что это значит.»

Гон сел на край кровати в комнате общежития Охотнической Ассоциации. Вокруг него висели карты — десятки карт, которые он собирал, пока Джин молчал. Карты тёмного континента, древние записи о путешественниках, которые туда ходили. Большинство из них не вернулись.

«Твоя мать была права, Гон. Охотники ищут не потому, что хотят найти. Они ищут потому, что боятся остановиться. Я понял это, только когда уже было слишком поздно. Но может быть, для тебя ещё не слишком поздно.»

Письмо было длинным, дольше, чем Гон ожидал. На третьей странице почерк становился торопливым, буквы наклонялись всё больше, как будто Джин писал на ходу или в спешке. Гон прочитал эту часть три раза, прежде чем понял, что означает её смысл.

«Если ты получил это письмо, это значит, что я не смогу вернуться. Не потому, что я мёртв — я не думаю, что я мёртв. Но чёрный континент — это не место, откуда просто уходят. Здесь есть правила, которые древнее самой Ассоциации Охотников. Здесь есть существа, которые смотрят на людей так же, как люди смотрят на насекомых. И я... я уже слишком глубоко.»

Дверь комнаты открылась без стука. Киллуа вошёл с двумя чашками какао, остановился и сразу же понял. Он всегда понимал, когда что-то ломалось в Гоне. Может быть, потому что сам Киллуа был из семьи убийц, и ему хватало одного взгляда, чтобы увидеть трещину в броне.

— Это от Джина? — спросил Киллуа, не садясь. Он встал у окна, держа чашки так, как будто готов их швырнуть, если понадобится.

— Да, — ответил Гон. Его голос звучал чужо, как будто это говорил кто-то другой. Он положил письмо на колено и посмотрел вверх. — Три года. Три года он молчал, а теперь пишет, что не может вернуться.

Киллуа поставил одну чашку на стол рядом с кроватью и остался стоять с другой в руке. Он не пил какао — просто держал его, смотря на улицу внизу.

— Может, это хорошо, — сказал он тихо. — Может, он нашёл то, что искал.

— Я его искал, — ответил Гон. Голос его стал жёстче. — Я стал охотником, потому что хотел его найти. Я прошёл через экзамены, через Йорка, через муравьёв, через всё это, потому что он здесь, на чёрном континенте. И теперь он пишет, что не может вернуться.

Киллуа наконец посмотрел на него. В его жёлтых глазах было то же выражение, которое Гон видел столько раз — выражение человека, который знает, что надо сказать правду, но эта правда будет больно.

— Гон, — начал Киллуа, но Гон уже вставал, уже сжимал письмо в руке так крепко, что бумага хрустела.

— Прочитай сам, если хочешь, — сказал Гон. Его Нэн вокруг него колебался, как жидкость, готовая закипеть. — Он говорит о существах. О законах Нэна, которые мы не знаем. О том, что всё, что мы изучали, — ничто.

Киллуа взял письмо из рук Гона. Он читал медленно, внимательно, как всегда читал важные документы. Его тонкие пальцы не дрожали, но Гон видел, как его челюсть сжимается.

— Это может быть ловушка, — сказал Киллуа, когда закончил. — Хисока, может быть. Или кто-то из Ассоциации, кто хочет помешать тебе.

— Нет, — ответил Гон. Он знал это. Просто знал. Это была та же боль в груди, которую он чувствовал, когда впервые встретился с Джином. Та же боль, которая говорила ему правду, даже когда он не хотел её слышать. — Это от него. Это точно от него.

Киллуа вернул письмо и снова встал у окна. На улице внизу прошла девушка с собакой, но он не смотрел на них. Он смотрел на отражение Гона в стекле.

— Ты собираешься туда, — сказал Киллуа. Это был не вопрос.

— Я не знаю, — ответил честно Гон. И это была правда. Три года назад он бы ответил сразу, без колебаний. Но три года — это долго. Он видел слишком много. Он видел, как люди умирают. Он видел, как Курапика теряет себя в охоте на Генею Рёдан. Он видел, как Леорио становится старше, серьёзнее, как будто годы высасывали из него что-то светлое. И он видел, как Киллуа смотрит на него с опаской, как будто боялся, что Гон в один день просто уйдёт, как уходил его отец.

— Если ты пойдёшь туда, ты не вернёшься, — сказал Киллуа. Его голос был совершенно спокоен. — Джин это знает. И он это тебе говорит. Он предупреждает тебя.

Гон посмотрел на письмо в своих руках. На четвёртой странице была ещё одна фраза, которую он почему-то не хотел читать вслух.

«Если ты решишь пойти по моим следам, убедись, что это твой выбор, а не мой. Убедись, что ты идёшь туда, потому что хочешь, а не потому, что думаешь, что должен. Потому что там, на чёрном континенте, выбора больше нет. Есть только путь, и ты должен пройти его до конца, даже если этот конец — смерть или что-то похуже.»

— Я знаю, — сказал Гон. И знал он это действительно. Знал, когда в первый раз услышал о чёрном континенте. Знал, когда начал собирать карты. Знал, когда встретился с Джином и понял, что отец его — не герой, не образец для подражания, а просто человек, который когда-то сделал выбор и теперь живёт с его последствиями.

Киллуа наконец отвернулся от окна. Он подошёл к Гону и сел рядом с ним, так близко, что их плечи соприкоснулись.

— Я пойду с тобой, — сказал Киллуа.

— Нет, — ответил Гон сразу. — Нет, Киллуа. Ты должен остаться. Ты должен помочь Аллуке. Ты должен...

— Ты думаешь, я позволю тебе идти туда одному? — Киллуа посмотрел на него, и в его жёлтых глазах было что-то такое, что заставило Гона замолчать. Киллуа никогда не говорил о чувствах. Никогда не произносил слова, которые могли бы объяснить, почему он следовал за Гоном через всё это время. Но Гон видел это в каждом жесте, в каждом движении. Видел в том, как Киллуа защищал его, даже когда это было опасно. Даже когда это было неправильно. — Я уже потерял достаточно. Я не потеряю и тебя.

Гон хотел возразить. Хотел сказать, что Киллуа не может просто следовать за ним везде, как привидение. Хотел сказать, что это несправедливо по отношению к нему. Но вместо этого он просто протянул руку и сжал плечо Киллуа, и Киллуа, в свою очередь, положил голову ему на плечо.

Они сидели так, молча, пока какао остывало в чашке на столе и письмо от Джина лежало между ними на кровати, словно третий человек в комнате. За окном была ночь, и на чёрном континенте, где-то в темноте, ждал мир, который переписывал все законы, которые они знали. Ждали существа, которые были больше, чем люди, и планы, которые были больше, чем один охотник или двое.

Но в этот момент, в комнате общежития Охотнической Ассоциации, было только письмо, только двое молодых людей, которые когда-то были детьми, мечтающими о приключениях, и которые теперь знали, что приключения — это не то, что выглядит красиво в книжках. Приключения — это выбор, и каждый выбор ведёт в темноту.

Гон сжал письмо в руке и почувствовал, как Киллуа крепче прижимается к его плечу.

— Завтра, — сказал Гон, — я расскажу остальным.

— Завтра, — согласился Киллуа. — А сегодня мы просто... остаёмся здесь.

И они остались. Просто два охотника в ночи, перед лицом выбора, который уже был сделан, и дороги, которая вела в неизвестность.