Первый вечер в новой квартире

Томоя вставил ключ в замок и повернул его так медленно, что даже услышал щелчок механизма. За спиной слышны были шаги Нагисы — осторожные, всё ещё неуверенные. Врачи говорили, что восстановление займёт месяцы. Он готов был ждать годы.

Дверь распахнулась в пустоту. Квартира встретила их холодом старого жилья, которое долго стояло без людей. Томоя придерживал локоть Нагисы, хотя она уже не просила его помощь — просто привык. Во время беременности держал её так же, потом во время родов, потом в больнице, когда врачи говорили о осложнениях, о кровотечении, о том, что они делают всё возможное. Теперь держал не потому, что она могла упасть. Держал, потому что отпустить не мог.

— Вот, — сказал он, включив свет в прихожей. — Дома.

Нагиса вздохнула — долгий, облегчённый вздох. Она надела лёгкий кардиган, хотя было не холодно, и волосы её, отросшие в больнице, падали на плечи неправильно, каким-то взрослым образом. Томоя не помнил, когда она последний раз их расчёсывала по-настоящему.

— Спальня там? — спросила Нагиса, указывая вправо.

— Там. И кухня слева.

Он знал эту квартиру лучше, чем собственное имя. Три раза приходил сюда с хозяйкой, два раза сам — проверять, что вода течёт, что свет горит. Готовил её к возвращению Нагисы, как готовят гнездо. Но теперь, когда Нагиса переступила порог, квартира вдруг стала чужой. Посторонней.

— Ушио спит? — спросила Нагиса.

Томоя кивнул. Дочь лежала в детской кроватке в спальне, в той же позе, в которой её положили час назад. Маленькая, сморщенная, с ладошкой, сжатой в кулак. Он смотрел на неё несколько раз за вечер, просто стоял и смотрел, как будто она могла исчезнуть, если отвести глаз.

Нагиса медленно прошла в гостиную. Там было совсем немного мебели — диван, столик, окно с видом на соседний жилой дом. Обычное. Скучное. Томоя вдруг почувствовал, как на груди растёт тяжесть. Это не был дом. Это была комната, в которую он привёз людей, чтобы они там жили. Это не то же самое.

— Я хотела, чтобы здесь была сакура, — сказала Нагиса. — Помнишь, я говорила? Красные цветы в вазе, как в школе.

Томоя не помнил. Может, она говорила, когда он спал на больничном стуле. Может, говорила врачам, когда Томоя выходил в коридор, чтобы плакать где-то подальше.

— Завтра куплю, — сказал он.

— Сейчас уже поздно?

— Уже.

Нагиса кивнула и села на диван. Она двигалась медленно, как старая женщина, хотя ей было двадцать два года. Томоя сел рядом. Не слишком близко. Он боялся её коснуться, как будто она могла сломаться, как хрусталь. Врачи говорили, что она здорова. Её тело восстанавливается хорошо. Но то, что произошло в больнице, то, что они пережили, когда её пульс упал и медсёстры начали кричать, это осталось в теле Томои, как шрам, который не видно, но чувствуешь каждый день.

— Спасибо, — сказала Нагиса.

— За что?

— За то, что не оставил.

Томоя хотел возразить. Хотел сказать, что он идиот, что он ничего не сделал, что он просто стоял и смотрел, как врачи спасают её жизнь. Что он молился, хотя никогда не верил. Что он целовал её холодный лоб и говорил ей вернуться, говорил, что у них есть дочь, что Ушио её ждёт. Говорил, что он не может без неё. Что он не хочет быть в мире, в котором её нет.

Но он ничего не сказал. Просто протянул руку и взял её руку. Она была холодная, худая, с синяком от капельницы на запястье.

— Я не собирался, — сказал он.

Нагиса улыбнулась. Первая настоящая улыбка за две недели в больнице. Томоя понял, что он забыл, как она выглядит, когда улыбается. Её глаза становились уже, щёки поднимались, на лбу появлялась маленькая морщинка. Она была красивая. Он это забыл где-то между кровью и криками врачей.

— Я знаю, — сказала Нагиса. — Поэтому я говорю спасибо.

За окном город светил ночными огнями. Где-то далеко слышна была сирена машины скорой помощи — Томоя вздрогнул, но Нагиса сжала его руку крепче, как будто говоря: это не мы, это не наше.

— Ушио похожа на тебя, — сказала Нагиса. — Я это вижу. Маленькие брови, как у тебя. И эта складка на переносице, когда она спит. Ты делаешь так же.

Томоя никогда не замечал в себе эту складку. Но Нагиса видела его лучше, чем он сам себя.

— Она похожа на тебя, — сказал он. — На характер. Упрямая. Как скоро проснётся, сразу начнёт требовать.

— Тогда ей повезло, что у неё два упрямых родителя.

Томоя улыбнулся. Это произошло против его воли. Его лицо не хотело улыбаться последние две недели, но Нагиса как-то это вытянула из него, как магнит железо.

— Твоя мама приносила тебе суп каждый день, — сказала Нагиса. — Помнишь? Когда ты лежал в больнице после аварии.

Томоя помнил. Помнил запах бульона, помнил, как его отец стоял в дверях спальни и смотрел на него с выражением, которое Томоя так и не смог расшифровать. Обиду? Стыд? Любовь?

— Твой отец приносил суп, — сказал Томоя. — Твоя мама приносила булочки, которые были как камень.

Нагиса засмеялась. Тихо, в руку, как всегда. Её смех звучал как дождь, как что-то мягкое и живое.

— Мама будет готовить булочки для Ушио, — сказала она. — Я не смогу это остановить.

— Ушио будет есть булочки и плакать, — сказал Томоя. — И говорить маме, что они ужасные.

— И мама будет обижаться.

— И готовить новые булочки.

Они сидели молча, держась за руки. В спальне Ушио спала, не зная, что её мама вернулась. Не зная, что она могла не вернуться. Томоя не хотел говорить об этом. Не хотел вспоминать момент, когда врач сказал, что он может потерять обеих. Вместо этого он слушал, как Нагиса дышит рядом, как воздух входит и выходит из её лёгких, как её сердце бьётся. Он слушал, как живёт его жена.

— Мне нужно встать, — сказала Нагиса. — Я слышу, как Ушио просыпается.

Томоя не слышал ничего. Но Нагиса слышала. Матери слышат то, что не может услышать никто другой. Он помог ей встать, придерживая за локоть, и она прошла в спальню. Томоя остался в гостиной, глядя на пустой диван, на окно с ночью, на эту чужую квартиру, которая вдруг стала домом.

Из спальни донялся плач Ушио. Томоя встал и пошёл туда, медленно, как будто приближался к чему-то святому. Нагиса сидела на кровати, держа дочь. Ушио плакала, как плачут все младенцы — без причины и со всей силой. Но Нагиса держала её и шептала что-то, и Ушио начала успокаиваться. Томоя встал в дверном проёме и смотрел, как его жена кормит его дочь, как Нагиса касается её щеки, как её волосы падают вперёд и защищают их обеих от остального мира.

— Приди сюда, — сказала Нагиса, не поднимая головы.

Томоя подошёл и сел рядом. Нагиса положила голову ему на плечо, не отпуская Ушио. Они сидели втроём в полутьме, в комнате, которая становилась всё более похожей на дом.

— Я боялась, — сказала Нагиса тихо. — Во время беременности я боялась, что я недостаточно сильная. Что я не смогу.

— Ты смогла.

— Я едва смогла.

— Ты смогла, — повторил Томоя. — И теперь ты здесь. С нами.

Нагиса не ответила. Просто прижалась к нему ближе. Ушио уснула, молоко растекалось по её подбородку. Томоя осторожно вытер его рукавом пижамы. Так просто. Так мало надо для счастья. Живая жена, живая дочь, эта комната, эта ночь.

— Завтра я вернусь на работу, — сказал Томоя. — На электростанции. Они дали мне две недели, но больше ждать не могут.

— Я знаю.

— Ты будешь одна с Ушио.

— Я знаю. Это нормально. Я справлюсь.

Томоя хотел верить. Хотел верить, что всё будет хорошо, что они выживут, что эта маленькая семья, собранная из обломков, выживет. Но он знал, что жизнь не щадит. Он это знал с самого начала. Поэтому он просто сидел и слушал, как дышат его жена и дочь, как они живы, как они здесь, как они его.

— Спасибо, — сказала Нагиса ещё раз.

— За что теперь?

— За то, что веришь в нас.

Томоя не ответил. Просто поцеловал её в волосы и закрыл глаза. В этой комнате, в этом городе, в этой жизни, которая могла так просто закончиться, они были вместе. И это было достаточно. Пока это было достаточно.