Записи того, кто ушёл раньше

Фриерен развернула пожелтевший дневник так резко, что хрупкая бумага чуть не порвалась под её пальцами. Она редко позволяла себе такие движения — тысячелетия жизни приучили её к осторожности, к медлительности, к тому спокойствию, которое недостижимо для смертных. Но сейчас, в тесной комнате постоялого двора, где пахло старой древесиной и угольной пылью от очага, эта осторожность куда-то исчезла.

На первой странице почерк Химмеля был ровным, уверенным. Синие чернила уже выцвели, но слова оставались разборчивы:

«День первый. Фриерен молчит. Молчит и смотрит на землю, как будто в ней спрятана вся мудрость мира. Может быть, это так и есть. Я бы хотел узнать, что она видит в этой земле. Но эльфы, похоже, не любят объяснений».

Фриерен остановилась. Прочитала ещё раз. Потом перелистнула страницу, и ещё одну. Каждая была исписана. Каждая — о ней.

«День двенадцать. Фриерен рассеялась во время боя. Я заметил — она смотрела на закат, хотя враг был совсем рядом. Когда я позвал её, она вернулась в реальность так быстро, как будто её там не было вообще. Интересно, где она была в тот момент? На родине? В прошлом? Или просто в пустоте, которую видят только эльфы?»

Фриерен прижала дневник к груди. Её грудная клетка поднималась и опускалась в неровном ритме — что-то, что она никогда раньше не замечала в себе. Её тысячелетнее сердце, которое видело расцвет и падение королевств, которое пережило войны и голод, которое выучило тысячи заклинаний и забыло столько же имён — это сердце сейчас билось неправильно.

Она вернулась к дневнику. Его страницы разворачивались сами, как будто помнили, где лежат самые важные записи.

«День триста сорок два. Сегодня я спросил Фриерен, почему она согласилась идти с нами. Почему эльф, который видел столько войн, столько людей, согласился помогать четырём смертным в их безумной миссии. Она ответила одним словом: "Любопытство". Я не поверил ей. Не потому, что подумал, что она лжёт. А потому, что заметил, как её глаза изменились, когда она это сказала. В них появилось что-то... печальное. Как будто она сама не верила в свой ответ».

Фриерен закрыла глаза. Её белые волосы упали ей на лицо, и она не стала их убирать. Ей казалось, что если она не будет смотреть на слова, то сможет притворяться, что их не существует. Что она не существовала в голове Химмеля так, как он её видел. Что она была просто магом, просто членом партии, просто...

Но она открыла глаза. Потому что Фриерен никогда не была трусихой.

«День пятьсот восемнадцать. Фриерен спасла мне жизнь. Не в первый раз, конечно. Но в этот раз было по-другому. Она не просто отразила атаку. Она поставила себя между мной и врагом. Я видел её лицо в ту секунду — и оно было напугано. Испугана была она. Не за себя. За меня. Я никогда не думал, что смогу увидеть такое выражение на лице эльфа. Они ведь живут так долго, что смерть одного человека для них... должна быть просто статистикой. Или нет? Может быть, я ошибался всё это время?»

Фриерен медленно опустилась на край кровати. Комната вокруг неё казалась меньше, чем секунду назад. Воздух был гуще. Тяжелее. Она привыкла дышать легко — тысячелетие подряд. Но сейчас каждый вдох требовал усилия.

Она продолжила читать. Странно было видеть себя глазами Химмеля. Не той себя, которую она знала. Той, которая была просто рядом. Которая молчала, потому что не видела смысла в словах. Которая смотрела вдаль, потому что вдаль — это направление в будущее, а будущее всегда интереснее настоящего, когда ты уже прожил столько настоящих.

Но в дневнике Химмеля она была другой.

«День семьсот девяносто три. Я влюбился в Фриерен. Честно, я не знал, что это произойдёт. Я думал, что она слишком далеко от нас. Слишком высоко. Слишком... вечна. Но когда ты видишь, как кто-то пытается помочь, даже если это стоит им всех сил; когда ты видишь, как они борются с собой, пытаясь остаться холодными, но не получается; когда ты видишь отчаяние в глазах того, кого ты считал неспособным на отчаяние — ты понимаешь, что любовь не имеет ничего общего с логикой.

Я не скажу ей. Она не поймёт. Или поймёт, но не сможет ответить. Потому что для неё я — просто мгновение. Красивое мгновение, может быть. Но мгновение. И я должен быть доволен тем, что у меня есть это мгновение. Что я могу стоять рядом с ней и знать, что я — часть её жизни, даже если для неё это не так важно, как для меня».

Фриерен выронила дневник. Он упал на деревянный пол с глухим стуком. Её руки дрожали — впервые в тысячу лет её руки дрожали так, что она не могла их контролировать. Она смотрела на упавшую книгу, как будто та была врагом. Как будто она была опасна. Может быть, она и была опасна. Опасна для иллюзии, которую Фриерен создала вокруг себя. Опасна для удобной лжи о том, что она просто собирала заклинания, что люди были просто попутчиками, что Химмель был просто...

Просто что?

Она нагнулась и подняла дневник дрожащими пальцами. Прочитала последнюю запись.

«День три тысячи шестьсот пятьдесят два. Я умру. Я знаю это. Магам-лекарям удалось замедлить яд, но они не смогли его полностью вывести. У меня осталось, может быть, неделя. Может быть, месяц. Может быть, день — я не буду спрашивать.

Фриерен не знает. Я не рассказал ей. Потому что если я расскажу, она будет грустить. И я не хочу видеть, как грустит Фриерен. Эта грусть будет выглядеть неправильно на её лице. Как трещина в идеальном стекле. И я предпочитаю помнить её улыбку. Даже если это была редкая улыбка. Даже если она улыбалась не из-за меня.

Фриерен, если ты это читаешь — это значит, что я уже ушёл. И я хочу, чтобы ты знала: каждый день с тобой был важен. Для меня каждый день был вечностью. Может быть, ты никогда не почувствуешь то же самое. Может быть, для тебя я просто отрывок из очень длинной книги. Но я благодарен, что я был этим отрывком.

Продолжай собирать магию. Продолжай путешествовать. Продолжай жить. И может быть, когда-нибудь, в одно из твоих тысячелетий, ты вспомнишь о глупом герое, который любил тебя больше, чем ты когда-либо могла полюбить его. И может быть, это воспоминание будет для тебя тем, чем ты была для меня. Может быть, это будет вечность, сжатая в один миг».

Фриерен не плакала. Эльфы не плакали — это было излишне, неэффективно, логически необоснованно. Но её глаза жгло. Её горло было перехвачено. И в груди, там, где должно было быть спокойствие её тысячелетия, была только боль. Острая, свежая, невыносимая боль.

Она посмотрела на дневник в своих руках. На почерк Химмеля, который она знала так хорошо. На слова, которые он писал в темноте, зная, что она их когда-нибудь прочитает. Зная, что к тому времени его уже не будет.

Фриерен прижала дневник к груди ещё крепче, и в этот момент в её груди что-то сломалось. Что-то, что держалось в течение всех этих лет. Что-то, что она отказывалась замечать, пока не было слишком поздно.

Она вспомнила его лицо в тот день, когда партия распалась. Он улыбался. Улыбался так, как будто это была просто ещё одна улыбка. Как будто он не знал, что это будет его последняя улыбка, обращённая к ней.

Или он знал?

Фриерен открыла дневник снова и прочитала слова о своей любви к закатам, о её молчании, о её отчаянии, которое она так старалась скрыть. Химмель видел её. Видел настоящую её, под маской спокойствия и бесконечности.

И он любил то, что видел.

Фриерен сидела на краю кровати в пустой комнате, прижимая к груди дневник мёртвого человека, и впервые в тысячу лет она позволила себе почувствовать, что значит потеря. Что значит мгновение, которое прошло и никогда не вернётся. Что значит вечность без того, кто когда-то наполнял её смыслом.

Она закрыла глаза и прошептала его имя в пустоту.

Химмель.

Только один раз. Только это одно слово. Потому что этого было достаточно. Потому что он заслуживал хотя бы этого — услышать своё имя в голосе той, о ком он писал в своём дневнике. Той, которая наконец-то поняла.

Слишком поздно.