Возвращение у ворот Конохи

Сакура уронила корзину с лекарственными травами.

Она услышала шаги задолго до того, как поняла, кому они принадлежат — не потому, что не узнала бы эту походку где угодно, а потому, что её мозг отказывался принимать информацию, которую передавали уши. Шаги были слишком медленными, слишком тяжёлыми, совсем не такими, как раньше. Как если бы Саске нёс на спине не только себя, но и всё, что произошло за эти годы.

Корзина упала в пыль, травы рассыпались, и Сакура даже не пошевелилась, чтобы их собрать.

На дороге к старым воротам Конохи, там, где три года назад она провожала его в ночи, стоял Саске. Он был почти таким же, каким её помнила, — чёрные волосы, холодная осанка, этот странный взгляд, который казался пробивающим насквозь. Но руки его дрожали. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но Сакура видела медицинским взглядом: дрожали от переутомления, от боли, от чего-то более глубокого, чем просто физическое истощение.

На его левой руке её не было.

Сакура почувствовала, как земля уходит из-под ног, хотя она стояла совершенно неподвижно. Её грудь сжалась так, будто кто-то сдавил её чакру в кулак. Левая рука Саске заканчивалась чуть ниже локтя, перевязанная чистыми бинтами, но даже сквозь белую ткань была видна окровавленная повязка под ними.

— Сакура.

Он сказал её имя так, как будто это была не просто её имя, а целое предложение, целая история, целое объяснение. Его голос был хриплым, низким, почти неузнаваемым.

Она сделала шаг вперёд. Потом второй. Её ноги двигались сами по себе, подчиняясь не мозгу, а чему-то более древнему, более инстинктивному. Сакура подняла взгляд на его лицо и увидела в нём то, чего никогда не видела раньше: страх. Саске Учиха, гордый, холодный, вечно непоколебимый Саске стоял перед ней с лицом, в котором читалась невысказанная мольба.

— Где ты был? — спросила Сакура, и её голос прозвучал чужим, хрипловатым, как будто произносила его не она, а кто-то другой, стоящий внутри её тела.

Саске не ответил. Вместо этого он упал на колено.

Падение было медленным, почти церемониальным, как если бы его тело больше не подчинялось его воле. Саске упал на колено перед ней, и Сакура увидела, что его правая рука — единственная, которая у него осталась — упёрлась в землю, чтобы поддержать его.

— Прости, — сказал он, и это слово вырвалось из его груди так, как будто он не говорил его никогда в жизни. Как будто это слово было запрещено, магически невозможно, и только сейчас, в этот момент, в этом месте, перед этой девушкой, оно стало реальным.

Сакура упала рядом с ним на колени. Её руки, её умелые, тренированные руки медика, начали светиться зелёным чакром. Она не думала, не планировала — её тело просто знало, что нужно делать. Её чакра потекла к его повязкам, к культе его левой руки, и она почувствовала там боль, которая была так велика, что казалась живой, отдельным существом, гнездившимся в его теле.

— Кто это сделал? — спросила она, и в её голосе была такая холодная ярость, какой она сама себя не узнала.

— Мадара, — ответил Саске. — Мой... — он замолчал, его челюсть сжалась. — Мой брат. Это было... необходимо.

Сакура хотела закричать. Она хотела спросить, как может быть необходимо, чтобы потерять руку, как может быть необходимо исчезнуть на три года, оставляя их в неведении, в отчаянии, в ночах, когда она просыпалась и понимала, что он может быть мёртв, может быть ранен, может быть где угодно, но только не здесь, не с ними, не там, где она могла бы помочь.

Но она не закричала. Вместо этого она положила свою руку на его плечо, чувствуя под тонкой тканью его одежды, как напряжены его мышцы, как быстро бьётся его сердце, как мало осталось от того человека, которого она помнила.

— Наруто, — прошептала она. — Он... он ждал тебя. Каждый день.

Саске поднял голову. В его глазах блеснуло что-то, похожее на боль, но боль не физическую, а какую-то более глубокую, более разрушительную. Его Шаринган — оба глаза были активированы, красные, как кровь — смотрел на неё с такой интенсивностью, что Сакура почувствовала, как у неё перехватывает дыхание.

— Где он?

— В доме. Он учит новых генинов. Он... — Сакура замолчала, потому что не знала, как сказать. Как сказать, что Наруто изменился, что он вырос не только телом, но и чем-то более существенным, что он стал сильнее, мудрее, печальнее. Что он часто глядел на пустые места в их команде и не говорил ничего, но его глаза выдавали его боль. — Он будет рад тебя видеть.

Саске встал на ноги. Это было трудно, это было медленно, и Сакура инстинктивно протянула ему руку, чтобы помочь. Он посмотрел на её протянутую руку, потом на её лицо, и что-то в его выражении размягчилось. Он взял её руку правой рукой, и его хватка была крепкой, несмотря на боль, которая должна была его пронизывать.

— Спасибо, — сказал он.

Это слово было почти таким же редким, как его первое «прости». Сакура чувствовала, как слёзы начинают скатываться по её щекам, и она не пыталась их останавливать. Она просто держала его руку и смотрела на него, на этого человека, который ушёл от них как мальчик, преследуемый демонами, а вернулся как что-то совершенно другое — что-то сломанное, но ещё живое, ещё способное чувствовать боль, а значит, ещё способное исцеляться.

— Мне нужно отвести тебя к Цунаде, — сказала она, и её голос стал профессиональным, даже если её сердце ломалось от того, что она видела, и от того, что она не видела — от всех тех дней и ночей, которые были украдены у них.

Саске кивнул. Они прошли мимо упавшей корзины с травами, и Сакура заметила, как Саске замедлил шаг, глядя на рассыпанные по земле листья. Его лицо выражало что-то, похожее на грусть, но когда она посмотрела ему в глаза, она поняла, что это была не грусть. Это было осознание.

Когда они подошли к воротам деревни, Саске остановился. Он стоял и смотрел на дорогу впереди, на крыши домов, на флаг Конохи, развевающийся на ветру.

— Я не знаю, смогу ли я остаться, — сказал он.

Сакура почувствовала, как её сердце упадёт в пропасть. Но она не ответила сразу. Она знала Саске достаточно хорошо, чтобы понять, что это не было окончательным решением. Это была мольба, скрытая в форме заявления. Это было признание того, что он не знает, кто он такой без мести, без цели, которая жгла его изнутри столько лет.

— Наруто найдёт способ, — сказала она, и в её голосе была твёрдая уверенность. — Он всегда находит.

Саске посмотрел на неё, и в его глазах что-то изменилось. Это была не надежда — Саске был слишком гордым, чтобы позволить себе надежду. Но это было что-то близкое к этому. Что-то, что позволяло ему сделать следующий шаг, войти в ворота деревни, которую он когда-то оставил, в надежде, что он сможет найти в ней что-то, помимо боли.

Они вошли в Коноху вместе, и Сакура почувствовала, как воздух вокруг них начинает меняться. Люди на улицах начинали замечать их, замечали Саске, и она видела в их лицах смесь удивления, радости и печали. Они видели его возвращение, видели его потерю, видели его боль.

И когда они подошли к дому Цунаде, дверь внезапно распахнулась, и в дверном проёме появился Наруто. Его жёлтые волосы были в беспорядке, его оранжевый плащ был запачкан чернилами, и в его голубых глазах была такая смесь радости, облегчения и боли, что Сакура не смогла удержать новый поток слёз.

Наруто посмотрел на Саске. Саске посмотрел на Наруто. И в этот момент, в этот краткий момент, было видно всё — все годы разлуки, вся боль, всё отчаяние, вся та странная, запутанная любовь, которая связывала их вместе, несмотря на всё.

— Ты вернулся, — сказал Наруто, и его голос был очень тихим.

— Да, — ответил Саске. — Я вернулся.