Горький вкус доверия

Маомао поднесла чашку к носу раньше, чем успела осознать, что делает. Привычка — та же самая, что обрекла её на жизнь в дворцовых стенах, — сработала быстрее благоразумия. Запах был почти правильным. Почти.

Она поставила чашку на столик так осторожно, словно в ней лежала бомба, а не просто чай. Пальцы дрожали. Маомао стиснула их в кулак, спрятав под край рукава, и медленно выдохнула через нос.

В комнате было тихо. За окном дворца гудел привычный шум — голоса служанок, звон колокольчиков в святилище, далёкие крики торговцев с ближайшего базара. Всё, как всегда. Весь мир продолжал вращаться, не подозревая, что на столе перед ней стоит чашка с ядом.

Не для неё.

Это была подарок. Маомао знала это потому, что бирка на шёлковом мешочке была написана красиво, с излишней старательностью: «Для госпожи Гёкуё». И подпись внизу — рука, которую она узнавала с первого взгляда. Одна из служанок, новенькая, с круглым лицом и постоянно испуганным выражением глаз.

Маомао уже понимала, что эта служанка больше не появится во дворце.

Она встала и начала ходить по комнате — не спеша, сосредоточенно, как научила её отец. Думать нужно ногами, говорил он, иначе голова запутается в собственных выводах. Первый круг: яд, несомненно, редкий. Маомао различила в букете запах аконита, но только в качестве маски. Под ним — что-то более утончённое. Более опасное. Концентрация подобрана так, чтобы человек умер медленно, в течение суток, и смерть выглядела как болезнь. Может быть, как простуда. Может быть, как отравление пищей. Наверняка — как несчастный случай.

Второй круг: почему Гёкуё? Это была главная жена, любимица императора. Убить её — значит создать политический скандал, который потрясёт весь дворец. Значит, это либо месть, либо часть плана, который Маомао пока не видит. Третий круг: почему именно через чай? Потому что это просто. Потому что Гёкуё пила чай каждый день, три раза в день, в одно и то же время. Потому что никто не проверял подарки — слишком доверчива, слишком добра была госпожа.

Маомао остановилась.

Добра. Гёкуё была добра к ней. Единственный человек во дворце, кроме Джиньши, который смотрел на неё не как на странную служанку, а просто... смотрел. Помнил её имя. Спрашивал её мнение.

Маомао вернулась к столу и снова посмотрела на чашку. На мешочек с чаем. На бирку с красивым почерком. И вдруг поняла: она не может оставить это так. Не может просто донести информацию до Джиньши и уйти, как в прошлый раз. Потому что в прошлый раз речь шла об императорских детях — о чужих, далёких людях, чьи жизни она спасла с холодной отстранённостью учёного, наблюдающего результат эксперимента.

Теперь всё было иначе.

Маомао прошла в коридор. Дворец был полон жизни в это время суток — служанки спешили туда-сюда с полотенцами и кувшинами, где-то слышались голоса, смех. Никто не обратил на неё внимания. Она была невидима, как обычно. Невидима до тех пор, пока не решала быть видимой.

Её ноги сами привели её к покоям Джиньши. Она не планировала туда идти. Просто... ноги привели. И Маомао не сопротивлялась.

Джиньши был в саду. Она нашла его там, где он всегда был в это время — на деревянной платформе у пруда, среди кувшинок, с книгой в руках. Свет падал на его лицо так, чтобы подчеркнуть каждую линию, каждый изгиб. Он был красив, как дорогая вещь, которая не предназначена для прикосновения обычных рук.

— Маомао, — произнёс он, не глядя на неё. — Ты идёшь очень громко. Обычно ты бесшумна.

— Мне нужно вам что-то показать, — ответила она.

На этот раз он поднял глаза. Его взгляд был внимательным, острым, опасным. Маомао привыкла к этому взгляду, но каждый раз, когда он падал на неё, она чувствовала себя пойманной птицей.

— Показывать? Или рассказывать? Эти два процесса очень различны, ты знаешь.

— Показать, — повторила Маомао и протянула мешочек с чаем.

Джиньши взял его с любопытством того, кто привык, что жизнь приносит ему подарки. Он посмотрел на бирку, на почерк, на красивый узел на шёлке. Маомао видела, как его лицо изменилось — совсем немного, почти незаметно. Но она научилась замечать эти микроскопические сдвиги.

— Расскажи мне всё, — сказал он.

Она рассказала. О запахе, о составе, о способе доставки, о времени смерти. О том, как это выглядело бы, и почему никто не заподозрил бы отравление. Она рассказала с холодностью аптекаря, с точностью химика. Слова выливались из неё, как порошок из мешочка.

Когда она закончила, Джиньши долго молчал. Он держал мешочек в руках, не глядя на него, смотря вдаль, на пруд, где отражалось небо.

— Это была твоя работа, — сказал он наконец. — Ты определила яд по запаху. Ты поняла его состав. Ты предугадала, что это предназначено Гёкуё, только посмотрев на почерк на бирке. Это очень хорошо сделано, Маомао.

— Я не хочу, чтобы она умирала, — ответила Маомао.

Джиньши повернулся к ней. На его лице было выражение, которое она никогда раньше не видела. Не жалость. Не сочувствие. Что-то более сложное. Более грустное.

— Я знаю, — сказал он.

— Как вы это знаете?

— Потому что, если бы ты этого не хотела, ты не пришла бы ко мне. Ты просто оставила бы записку. Как в прошлый раз. Но на этот раз ты пришла сама. Значит, это важно. Значит, тебе небезразлично, что произойдёт дальше.

Маомао не знала, что ответить. Джиньши встал и положил руку ей на плечо. Его рука была тёплой, почти живой, совсем не похожей на руку красивой статуи.

— Гёкуё в безопасности, — сказал он. — Я позабочусь об этом. Но Маомао... — он наклонился ближе, и его голос стал очень тихим, — ты должна понимать, что забота о людях — это опасная привычка. Особенно здесь. Особенно в стенах дворца.

— Я знаю, — ответила Маомао.

— Нет, не знаешь, — сказал Джиньши. — Но узнаешь. И когда узнаешь, может быть, пожалеешь, что когда-то спасала чужие жизни.

Он отпустил её и вернулся к своей книге. Маомао осталась стоять, чувствуя тепло его руки на своем плече даже после того, как он её отпустил. Она хотела что-то сказать, но слова застряли где-то глубоко в горле, там, где бился испуганный пульс.

Вместо этого она развернулась и ушла.

По дороге в свою комнату она встретила служанку-отравительницу. Девушка шла быстро, нервно, постоянно оглядываясь. Когда она заметила Маомао, её лицо побледнело.

— Госпожа Маомао, — пробормотала она.

Маомао ничего не сказала. Просто посмотрела на неё. Посмотрела так, как смотрит аптекарь на пациента, уже решив, что спасать его поздно. Служанка поспешила дальше, и Маомао слышала, как её шаги становились всё быстрее, пока не превратились в бег.

Когда Маомао вернулась в свою комнату, чашка с чаем всё ещё стояла на столе. Она взяла её и вылила содержимое в окно, на чёрную землю сада, где ничего не растёт. Потом положила чашку на место и села на пол.

Её руки всё ещё дрожали.

Маомао закрыла глаза и попыталась дышать спокойно, как учила её отец. Но дыхание не слушалось. В груди что-то сжалось, как кулак, и она не могла разжать его, как бы ни старалась.

Джиньши был прав. Забота о людях — это была опасная привычка. И Маомао только что поняла, что она уже слишком глубоко в ней увязла. Слишком глубоко, чтобы выбраться. Слишком глубоко, чтобы остаться тем холодным, отстранённым существом, которым она была раньше.

Что-то изменилось. Может быть, во дворце. Может быть, в ней самой. И Маомао не знала, радоваться этому или бояться.

Она только знала, что завтра Гёкуё будет жива. И что это было важно. Очень важно. Важнее, чем она когда-либо думала, что может быть что-то.