Два года в одном взгляде

Окабэ прижал спину к холодной стене кориДора, чтобы не упасть. Его руки дрожали — не от холода, а от того, что он только что видел на информационном стенде CERN: «Доклад молодого учёного Макисэ Курису. Теория временных парадоксов и устойчивости мировых линий». Фотография. Её лицо. То же самое и совершенно другое.

Два года назад он променял свою память на её жизнь. Два года назад он прошёл сквозь все эти коридоры в качестве «безумного учёного», спасая её от организации, от судьбы, от самого себя. Два года назад, когда мировые линии сошлись в одну точку, Окабэ понял: Курису не помнит ничего из этого. Для неё всё началось только что. Для неё он — чужой парень в лабораторном халате, который появился из ниоткуда и сказал, что любит её, хотя они никогда не встречались.

Он вытащил телефон. Руки так тряслись, что едва удалось включить экран. Дату. Время. Место — CERN, подземные лаборатории, конференц-зал 3. В 14:30.

Окабэ заставил себя выпрямиться. Лабораторный халат висел на нём как доспехи. Он был здесь не как Хуине Кёма, сумасшедший учёный. Он был здесь как человек, который помнит всё, что она забыла.

Конференц-зал был заполнен учёными в чёрном и сером. На сцене Курису выстраивала уравнения на большом экране, её голос звучал чётко, почти холодно. Она говорила о непрерывности временных потоков, о том, как система может быть нестабильной и всё же не разрушиться. Об устойчивости. Об инвариантах.

Окабэ понял: она нашла ответ. Через какие-то расчёты, через какие-то неуловимые подсказки из прошлого, которое она не помнит, Курису разобралась в том, что он переживал два года. Может быть, это была генетическая память. Может быть, мировые линии оставляют отпечатки глубже, чем казалось.

Когда она спустилась со сцены, вокруг неё сразу собралась толпа пожилых мужчин в очках. Окабэ видел, как она отвечала на вопросы, как её лицо приобретало то выражение, которое он знал — сосредоточенность, едва скрываемое раздражение от глупых вопросов, небольшая улыбка когда вопрос был умным.

Он не подходил. Просто стоял у стены и смотрел.

— Вы из публики?

Окабэ обернулся. Рядом с ним стояла светловолосая девушка в чёрном платье — Ферис, но не совсем та Ферис, которую он помнил. Она выросла. На ней была признанная красота, а не игривая мейд-улыбка.

— Я... пришёл на доклад, — сказал Окабэ.

— Курису очень одарённая, правда? — Ферис смотрела на него с любопытством. — Вы её знаете?

— Я... давно не видел её.

Ферис улыбнулась, и в этой улыбке было что-то, что заставило Окабэ вздрогнуть. Узнавание? Понимание?

— Она иногда говорит во сне о каком-то парне, — сказала Ферис, как бы невзначай. — Имя, которое она никогда не произносит в реальности. Рин... что-то. Каждый раз просыпается в холодном поту.

Окабэ почувствовал, как в груди что-то сломалось и переломилось заново.

— Как она?

— Она счастлива. Но... неполная, если вы понимаете, что я имею в виду. Как будто в её памяти есть дыра в форме человека.

Толпа вокруг Курису рассеялась. Она собирала свои бумаги, и вот сейчас, когда она была одна, Окабэ увидел её лицо в профиль. Более взрослое, более усталое. Её волосы были немного длиннее. Её руки двигались с точностью хирурга — каждый лист бумаги попадал в папку идеально ровно.

Он переступил через ту невидимую границу, которая отделяла его от неё.

— Макисэ.

Курису подняла голову. На её лице появилось выражение, которое Окабэ видел много раз — вежливое, отстранённое, принадлежащее людям, которые встречают учёного, которого они вроде как должны знать, но не знают.

— Да? — спросила она.

Её глаза были тёплыми и холодными одновременно. Они смотрели прямо на него, сквозь него, в него. Окабэ понял, что он не может сказать ей правду. Не здесь. Не так.

— Я... слышал о твоей работе, — сказал он. — Про устойчивость мировых линий.

Курису медленно выпрямилась. Её взгляд сфокусировался.

— Ты физик?

— Любитель, — сказал Окабэ. — Но я знаю, что ты пишешь. Я знаю, что это не просто математика.

— Это математика, — возразила Курису, и в её голосе прозвучила та самая цундэрэ-колкость, которая была знакома Окабэ до боли. — Всё остальное — интерпретация.

— Ты помнишь, почему ты это писала? — спросил он.

Курису замёрзла. Её рука, которая лежала на папке, сжалась.

— Нет, — сказала она, и в её голосе было что-то хрупкое. — Это звучит странно, но я не помню. Я просыпалась по ночам, и в моей голове были уравнения. Как будто кто-то их туда положил. Как будто... — она остановилась, — как будто я что-то потеряла и пытаюсь это найти через науку.

Окабэ почувствовал, как его глаза жгут от слёз. Он повернулся, чтобы она не видела его лица.

— Может быть, — сказал он, — это не потеря. Может быть, это память о будущем, которое не произойдёт. О времени, которое выбрало тебя.

— Это не имеет смысла, — сказала Курису.

— Я знаю, — согласился Окабэ. — Но то, что я сейчас скажу, тоже не будет иметь смысла.

Он обернулся. Курису стояла перед ним с папкой в руках, её лицо было обеспокоено, но её взгляд был внимателен. Как будто какая-то часть неё узнавала его, даже если её мозг не помнил.

— Я помню тебя, — сказал Окабэ. — Я помню все мировые линии, в которых я тебя встречал. Я помню, как ты смеялась. Я помню, как ты злилась. Я помню, как ты смотрела на меня, когда думала, что я не вижу.

— Ты сумасшедший, — сказала Курису, но она не отошла.

— Я знаю, — сказал Окабэ. — Но я безумный учёный. Это мой характер.

И тогда Курису улыбнулась. Не большая улыбка, не открытая улыбка. Маленькая, грустная, узнающая улыбка, которая говорила больше, чем слова.

— Ты был в конференц-зале? — спросила она.

— Нет, — сказал Окабэ. — Я только что пришёл.

— Но ты знаешь, о чём я говорила.

— Я знаю.

Курису положила папку на стол и вытащила мобильный телефон. Окабэ узнал модель — старую, которую использовали два года назад. На экране было написано одно слово, повторённое несколько раз: «Рин. Рин. Рин. Рин.»

— Я не знаю, почему я это набираю, — сказала Курису. — Каждый день я открываю свой телефон и вижу это имя. Я никогда не отправляю сообщение. Я даже не знаю, кому отправлять.

— Это имя было бы Окабэ Ринтаро, — сказал он, — если бы я когда-нибудь смел это сказать.

Курису посмотрела на него, и в её глазах было столько вопросов, что Окабэ почувствовал, как мировые линии дрожат от их веса.

— Я не помню тебя, — сказала она, — но я помню чувство. Это ощущение, будто я встану утром и буду ждать чего-то. Будто я жду тебя.

Окабэ сделал шаг вперёд. Курису не отошла.

— Я не знаю, смогу ли я снова заставить тебя помнить, — сказал он. — Может быть, это было необходимо. Может быть, это была цена. Но я помню достаточно для нас обоих. Я помню, что ты говорила. Я помню, как звучал твой голос. Я помню, что ты была достаточно смелой, чтобы испугаться, и достаточно сильной, чтобы продолжить.

— Это звучит как признание, — сказала Курису, и её голос был хриплым.

— Может быть, это и есть признание, — сказал Окабэ. — Признание в том, что я потратил два года, помня тебя, и я готов потратить оставшуюся жизнь, помня тебя снова, если понадобится.

Курису протянула руку и дотронулась до его лица. Её пальцы были холодными, точными, живыми.

— Если я когда-нибудь вспомню, — сказала она, — я ударю тебя.

— Я знаю, — сказал Окабэ.

— Но сейчас, — продолжила Курису, — я хочу, чтобы ты мне рассказал. Обо всём. Обо всех мировых линиях, в которых ты меня встречал.

— Это займёт время.

— У нас есть время, — сказала Курису. — Теперь у нас есть время.

За окном конференц-зала CERN светило солнце. Где-то внизу, в подземных лабораториях, учёные по-прежнему ломали пространство и время, ища ответы. Но Окабэ не думал о них. Он думал только о том, что Курису стоит перед ним, живая, живая, живая, и что мировые линии, наконец, остановились вибрировать.

— Тогда начну с самого начала, — сказал Окабэ. — Это было в маленькой лаборатории в Акихабаре, и я только что создал машину времени...