Выбор до операции

Канеки проснулся от боли в рёбрах — острой, режущей, такой, что дыхание застопорилось в горле. Глаза распахнулись в темноту. Секунду он не понимал, где находится, потом память вернулась: больничная палата, белые стены, запах антисептика, который въелся в ноздри.

Он попытался приподняться на локте и сразу же понял: что-то не так. Его левая сторона — от рёбер до паха — тянула, словно там натянута проволока. Не обычная боль после ранения. Живая боль. Пульсирующая.

На столике рядом с кроватью светился циферблат часов: 03:47. Ночь. Палата была пуста — никаких медсестёр, никаких врачей. Только гудение аппарата, отслеживающего его пульс, и чей-то тихий голос за стеной, едва слышный сквозь панели.

Канеки оттянул край больничной рубашки и посмотрел вниз.

На его левом боку, от подмышки до талии, тянулась чёткая хирургическая линия — уже заживающая, розоватая, с едва заметными швами. Он не помнил, чтобы его оперировали. Помнил только нападение, кровь, и то, как Камиширо Риз улыбалась ему в темноте, прежде чем всё стало чёрным.

Рука сама собой потянулась к шву. Кожа горячая. Под ней что-то... движется. Или ему так кажется? Канеки отдёрнул пальцы, дыхание участилось.

Дверь палаты тихо скрипнула.

Он дёрнулся — слишком резко, и боль в боку превратилась в огонь. Сквозь слёзы боли Канеки разглядел силуэт в дверном проёме. Высокий, широкоплечий. Не медсестра.

— Ты очнулся раньше, чем мы ожидали, — произнёс голос. Холодный, спокойный, как если бы говорящий констатировал факт погоды.

В палату вошёл мужчина в белом халате. Лицо его было бледное, почти восковое, с чёрными кругами под глазами. Но глаза — глаза были не человеческие. Красные. Вертикальный зрачок.

Канеки попытался отодвинуться, но спина уже упёрлась в стену.

— Кто... кто ты?

— Доктор Кичимицу Гаро, — ответил мужчина, подходя ближе. — Я занимался твоей операцией. Точнее, спасением. Хотя спасением ли это можно назвать — вопрос философский.

Он остановился в шаге от кровати и скрестил руки на груди.

— Твоё тело было разорвано. Органы отказывали. Ты умирал, Канеки Кэн. За два часа ты бы потерял сознание окончательно. За четыре — умер бы.

Канеки прижался спиной к холодной стене. В голове шумело.

— Что ты со мной сделал?

— Спас тебя, — спокойно ответил Гаро. — Заменил повреждённые органы. Но здесь есть проблема, мальчик. Видишь ли, человеческое тело не может восстановиться с помощью органов гуля. Отторжение начнётся часов через двенадцать, может быть, раньше. Боль будет адской. Ты превратишься в монстра — не гулем, не человеком, а чем-то третьим. И это будет продолжаться ещё часов двадцать, пока твой организм либо адаптируется к чужеродным клеткам, либо просто... развалится.

Каждое слово звучало как приговор.

— Почему... почему ты это сделал?

— Потому что я могу. — Гаро наклонился ближе, и Канеки почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом. — И потому что эксперимент. Ты интересен мне, Канеки. Гули не едят друг друга. Это табу, фундамент нашего общества. Но ты — промежуточное звено. Ты не гуль, но содержишь в себе органы гуля. Что произойдёт, если ты попытаешься есть человеческую пищу? Что произойдёт, если гули попытаются съесть тебя? Какой вид ты представляешь? Это... увлекательно.

Канеки почувствовал, как холод заползает ему по позвоночнику.

— Когда... когда я проснусь, мне будет больно?

— Да.

— Я умру?

— Возможно, — Гаро выпрямился. — Но если выживешь, то станешь чем-то новым. Что-то среднее между миром людей и миром гулей. Уникальное. Редкое. Мне любопытно, сможешь ли ты остаться человеком или же гуль внутри тебя поглотит всё остальное.

Он направился к двери.

— Слушай, — позвал Канеки, голос дрожал. — Есть ли... есть ли способ это отменить? Можно ли удалить эти органы? Вернуть мне...

Гаро остановился, не поворачиваясь.

— Если я удалю их сейчас, ты умрёшь за час. Кровопотеря. Твоё тело уже не может функционировать без них. Ты привязан к ним теперь, Канеки. — Он всё ещё не смотрел на него. — Но если хочешь, я могу дать тебе яд. Быстрый. Безболезненный. Выбор за тобой.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

Канеки остался один в темноте. Часы на столике отсчитывали секунды: 04:12. Он посмотрел на свой левый бок, на чёткую линию шва, и медленно протянул руку.

Кожа под пальцами была горячая. И когда он прижал ладонь к ране, ему показалось — или это была его воображение? — что что-то внутри ответило. Какой-то отзвук, пульс, который не совпадал с его собственным сердцебиением.

Его левый глаз сдавило острой болью.

Канеки зажмурился, и в темноте перед глазами вспыхнули красные пятна. Потом боль прошла. Когда он открыл глаза, в отражении экрана монитора он увидел что-то, что заставило его задержать дыхание.

Его левый глаз был красный. Не весь — только радужка, а зрачок остался чёрным, человеческим. Чёрный глаз, красный глаз. Как у... как у Гаро.

Панику он подавил усилием воли. Сейчас паника не поможет. Сейчас нужно думать.

Гаро сказал, что есть выбор: либо адаптация, либо смерть, либо яд. Звучало как три дороги, но на самом деле это были две. Смерть в любом случае. Либо сейчас, либо позже, после часов агонии.

Канеки встал с кровати. Его левая нога дрожала — не от слабости, а от чего-то другого. От чего-то живого внутри. Он прошёлся по палате, собирая осколки мысли.

За окном была ночь. Где-то там, в городе, жила его подруга Тока. Живые люди. Его мир. Его жизнь.

Если он останется, если позволит себе адаптироваться, он превратится в монстра. Может быть, не в гуля, но в нечто промежуточное. И это нечто будет хотеть есть мясо. Человеческое мясо. Гаро же говорил об этом — о табу гулей, о том, что гули не едят друг друга. Но Канеки не будет ни гулем, ни человеком.

Если он выберет смерть... по крайней мере, это будет его выбор. Не Гаро, не болезнь, не судьба, которая решила, что он должен стать чем-то невозможным. Его выбор.

Канеки подошёл к столу и посмотрел в ящик прикроватной тумбочки. Там, под салфетками и плёнкой, лежал маленький флакончик с чистой жидкостью. И рядом — записка, написанная аккуратным почерком:

«Если ты нашёл это, значит, ты проснулся. Доза: всё содержимое. Действие: в течение пяти минут. Боли не будет.»

Канеки взял флакончик в руку.

Его сердце колотилось. В груди стоял ком, который невозможно было проглотить. Он думал о Токе, о её улыбке, о том, как она смеялась над его плохими шутками. Он думал о своём доме, о книгах на полках, о планах на будущее, которые казались такими реальными неделю назад.

Всё это исчезнет. Если он выпьет.

Но если он не выпьет...

В животе что-то зашевелилось. Живое. Чужое. Голодное.

Канеки открыл флакончик. Запах был горький, химический. Он поднёс его ко рту, и рука дрожала так сильно, что почти разлил содержимое.

Дверь палаты резко распахнулась.

В проёме появилась девушка с чёрными волосами и красными глазами. Она двигалась быстро, почти неестественно, и в её руке было что-то острое, металлическое.

Канеки инстинктивно отпрыгнул назад.

Девушка прошла мимо него прямо к столу и ударила — не по нему, а по флакончику. Яд разлетелся по стене.

— Ты не должен был это видеть, — произнесла она, не оглядываясь. Голос у неё был тихий, но в нём звучала какая-то подавленная ярость. — Гаро не должен был оставлять тебе выбор.

Канеки попятился.

— Кто ты?

Девушка обернулась, и он увидел её полностью: школьная форма, испачканная кровью, волосы в беспорядке, но в глазах — полная сосредоточенность.

— Киришима Тока, — сказала она. — И я здесь, чтобы спасти тебя от Гаро. От себя. От всего этого.

Она протянула ему руку.

— Но если я это сделаю, ты больше не сможешь вернуться в свой старый мир, Канеки. Ты поймёшь это?

Канеки смотрел на её руку, на красные глаза, на кровь на её форме. И понимал: его выбор только что изменился. Гаро предложил ему две дороги, но появилась третья.

Неизвестная. Опасная. Но всё ещё дающая шанс.

Он взял её руку.