Когда взрыва не было

Лелуш вышвырнул геасс-прибор в угол комнаты, и тот разбился о кафель с глухим треском. Прибор упал, но не взорвался. Ничего не взорвалось. Голос Нунналли в динамике смолк. Экран потух. И теперь в подземелье Пентагона, где час назад должна была произойти конец света, стояла только тишина — тяжелая, как свинец.

Сузаку лежал на полу в трех метрах от него, грудь вздымалась рывком за рывком. Его зелёные глаза были закрыты, но Лелуш видел, как под веками дергаются зрачки — признак борьбы, борьбы с самим собой, борьбы с командой, которую он только что отказался выполнять.

Лелуш сделал шаг. Потом еще один. Сузаку не открыл глаза.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил Лелуш. Его голос звучал странно, как будто принадлежал кому-то другому. — Ты только что отменил приказ геасса. Это... это невозможно.

— Я знаю. — Сузаку наконец открыл глаза. Они были красные, воспаленные от слез, которые он не позволял себе пролить при жизни. — Я знаю, что это невозможно.

Лелуш почувствовал, как в груди что-то сломалось. Не физически — это было бы слишком просто, слишком чистым. Нет, это было нечто более глубокое, более ужасное. Это была реализация того, что его величайшее оружие, его единственное преимущество, его причина для существования в этом плане имели границу. И граница эта была прямо здесь, в теле белокурого идиота, который лежал перед ним на холодном полу и отказывался умирать правильно.

— Почему? — спросил Лелуш. И он не знал, спрашивает ли он о приказе, о Нунналли, о Британии или о чем-то совсем другом, чего у него не было слов для описания.

Сузаку медленно сел. Движение было болезненным — его форма была порвана, на плече виднелась кровь. Выглядел он как побежденный враг, но в его глазах горела такая ясность, которую Лелуш видел разве что в зеркале перед тем, как принял свой первый приказ.

— Потому что, если я умру прямо сейчас, если я позволю этому взорваться, — Сузаку указал взглядом на осколки прибора в углу, — то твоя сестра получит ровно то же самое, что получишь ты. Она получит мир, построенный на лежащем трупе. Получит будущее, в основании которого кровь и пепел. И это... это не мир, Лелуш. Это просто история, которая повторяется снова и снова, только с другими именами и флагами.

Лелуш почувствовал жар в лице. Гнев, или стыд, или что-то еще, чего он не мог назвать. Может быть, это была ненависть к тому, что Сузаку прав. Может быть, это была ненависть к самому себе.

— Ты не имеешь права, — сказал Лелуш. Его голос дрожал. — Ты не имеешь права принимать решения за меня. За мою сестру. За мой мир.

— Я знаю. — Сузаку поднялся на ноги. Он качался, как будто вот-вот упадет, но не упал. — Я знаю, что я не имею права. Но я это сделал. И я готов ко всем последствиям.

Лелуш смотрел на него. На этого врага, союзника, брата, врага. На человека, который только что отменил единственный приказ, который мог изменить мир.

— Нунналли умрет, — сказал Лелуш. Это был не вопрос. Это была констатация факта, которая ударила его в грудь с силой физического удара. Она умрет в этом лабиринте, потому что больше не будет никого, кто мог бы изменить его. Больше не будет никого, кто мог бы отменить приказы. Больше не будет никого, кто мог бы заставить мир переписать себя заново.

— Нунналли может выжить, — сказал Сузаку. — Но не так, как ты планировал. Не через смерть. Не через геасс. Не через отрицание человеческой воли. Если она выживет, то выживет потому, что мы найдем другой путь. Потому что мы все вместе выберем другой путь.

— Вместе? — Лелуш почти засмеялся. Смех вышел сломанным, как старое стекло. — Ты убиваешь тысячи людей, и ты предлагаешь мне вместе найти путь? Ты издеваешься?

— Нет. — Сузаку сделал шаг в его сторону. Лелуш инстинктивно отступил. — Я говорю о том, что мы оба, оба сделали ужасные вещи. И мы оба хотим, чтобы Нунналли жила. И это... это единственное, на чем мы можем построить что-то новое. Не на геассе. Не на воле одного человека. На этом.

Лелуш чувствовал, как его мир сужается, как от него отнимают опоры, одну за другой. Геасс — не работает. Нунналли — может быть, умрет. Сузаку — отказывается выполнять приказ. Лелуш — остается с ничем. С пустыми руками. С тем, что раньше называл человечностью, но от чего он избавился так давно, что уже не помнил, как она выглядит.

— Я не знаю, как жить без геасса, — сказал Лелуш. И это была правда, горькая, острая, как стекло правда. — Я не знаю, кто я без него.

Сузаку подошел ближе. Теперь они стояли так близко, что Лелуш мог видеть, как дергается мышца на его челюсти, как дрожат его руки.

— Ты — Лелуш, — сказал Сузаку. — Ты всегда был Лелушем, даже когда думал, что ты стал богом. Даже когда думал, что ты превратился в дьявола. Ты — человек, который любит свою сестру так сильно, что готов сжечь весь мир. И это ужасно. Но это человеческое. И это то, с чего мы можем начать.

Лелуш почувствовал, как слезы жгут его глаза. Он не плакал с тех пор, как был маленьким мальчиком, маленьким принцем, который верил, что справедливость — это что-то реальное. Он не позволял себе слабости. Но теперь, в этом подземелье, где его величайший приказ не сработал, где его враг стал его спасителем, слезы текли сами по себе.

— Она может умереть, — повторил Лелуш.

— Да. — Сузаку кивнул. — Может. И я буду нести за это ответственность. Но если мы уйдем отсюда, если мы будем работать вместе, если мы найдем способ — может быть, она выживет. Может быть, мы оба спасим ее. И это... это будет означать больше, чем если бы она была спасена через геасс. Потому что это будет означать, что мы оба выбрали ее. Не приказ. Не волшебство. Выбрали.

Лелуш смотрел на него. На этого человека, который отменил его геасс. На этого человека, который только что предложил ему что-то, что казалось более невозможным, чем сам геасс. Предложил ему вернуться в человечество. Вернуться туда, откуда он пришел, и откуда он так отчаянно пытался уйти.

— Если это трюк, — сказал Лелуш, — если ты пытаешься меня обмануть, я найду способ убить тебя. Даже без геасса.

— Я знаю, — сказал Сузаку. — И я верю, что ты это сделаешь. Это делает мою веру в тебя еще более значимой.

Лелуш вышел из комнаты. Позади него, на полу, остались осколки прибора геасса. Впереди него, в неизвестности, ждала Нунналли. И рядом с ним, следуя за каждым его шагом, шел человек, который только что отменил его божественную власть и предложил ему что-то намного более страшное — надежду.

На улице, далеко над подземельем, город горел. Восстание продолжалось. Люди продолжали умирать. Мир продолжал вращаться, не обращая внимания на то, что его величайший стратег потерял свою главную власть.

Лелуш сжал кулак. Боли не было. Только холод и странное, новое чувство, которое он не мог назвать иначе, чем ответственность. Не власть. Не божество. Просто ответственность перед одним человеком. Перед сестрой. Перед миром, который он разрушал и который теперь предстояло восстанавливать — без магии, без приказов, без всего того, что делало его тем, кем он был.

Впервые за долгие годы Лелуш не знал, что будет дальше. И это ужасало его больше, чем любая смерть.