Первый вечер в новой квартире

Томоя поставил картонную коробку на пол кухни и услышал, как Нагиса вздохнула с облегчением позади него. Он не оглядывался. Знал, что она держится за косяк дверной рамы, пытаясь не показать, как она устала. Врачи сказали, что восстановление займёт время. Томоя понимал это слово в его истинном смысле — не неделю, не месяц. Годы, может быть.

Он открыл коробку и достал две миски. Чашки. Всё то, что они успели собрать за три дня после выписки. Квартира была маленькая — две комнаты, кухня в два квадратных метра, окно, из которого видна крыша соседнего дома и кусок неба. Для них это был дворец.

— Томоя, подожди, я помогу, — сказала Нагиса.

— Сядь, — не поднимая головы, ответил он.

Он слышал, как она прошла в комнату, где уже стояла кровать. Слышал, как она села, вздохнула. Потом раздался тихий писк — Ушио проснулась в своей люльке. Томоя замер, держа в руках миски.

Три месяца назад он бы не смог. Три месяца назад, когда они ещё не знали, что Нагиса выживет, когда врачи говорили о летальных исходах и осложнениях, Томоя ходил по коридорам больницы как в тумане. Отец сидел на скамейке в холле и молчал. Мать Нагисы готовила там какой-то ужасный хлеб, который никто не ел, но она продолжала готовить.

Томоя поставил миски в шкаф и вышел в комнату.

Нагиса сидела на краю кровати, склонившись над люлькой. При его входе не оглянулась, но её спина выпрямилась чуть-чуть — она всегда так делала, когда знала, что он смотрит. Даже в школе, даже когда они только начинали говорить, она как-то менялась в его присутствии. Становилась более живой.

— Она голодна, — сказала Нагиса, и в её голосе была улыбка.

Томоя подошёл ближе. Ушио лежала в люльке в белом комбинезончике, её маленький рот был приоткрыт, руки сжаты в кулачки. На неё было больно смотреть. Не потому что она была уродлива или странна — нет. Просто в ней было слишком много будущего, слишком много хрупкости. Томоя боялся даже дышать в её сторону.

— Я приготовлю смесь, — сказал он.

Но Нагиса уже поднималась, хватаясь за край кровати. Томоя тут же подал руку. Она держала её дольше, чем было нужно, прежде чем встать. Её рука была холодной и лёгкой, как птица.

— Я ещё могу, — сказала она. — Врачи сказали, что нужно двигаться.

— Врачи сказали, что ты должна отдыхать.

— Врачи говорят слишком много, — возразила Нагиса, и Томоя, несмотря на всё, улыбнулся.

Вот это было похоже на неё. На ту Нагису, которую он знал в школе. Которая спорила с ним о самых глупых вещах, которая краснела при малейшем прикосновении, которая грезила о театре и семье, о доме, в котором будет тепло и уютно.

Они прошли на кухню вместе. Томоя держал Ушио — она была такой лёгкой в его руках, что он постоянно боялся, что упустит её. Нагиса готовила смесь, её движения были медленнее, чем раньше, но уверенные. Она знала, что делает. Три месяца в больнице научили её многому.

— Помнишь, как я готовила в школе на уроке труда? — спросила Нагиса, смешивая смесь.

— Помню, что ты едва не сожгла школу, — сказал Томоя.

Нагиса засмеялась. Её смех был тихий, осторожный, как будто она боялась, что он сломается. Но он не сломался. Он звучал как прежде.

— Это был не я, это была Кё, — возразила она.

— Кё была не виновата, ты только помогала ей.

— Я помогала ей? Томоя, я почти умерла от дыма!

Томоя смотрел на неё, на её наклонённую голову, на то, как её тонкие пальцы наливали смесь в бутылочку, и понимал, что это счастье. Вот именно это. Не большие моменты, не объяснения, не сцены. Просто вечер в маленькой кухне, и Нагиса жива, и она смеётся, и она готовит смесь для их дочери.

Он положил Ушио на плечо и вдохнул её запах. Младенцы пахнут молоком и чем-то сладким. Он никогда бы не подумал, что будет помнить этот запах всю жизнь.

Нагиса закончила и повернулась к нему. При свете кухонной лампы он увидел, насколько она истощена. Тёмные круги под глазами. Волосы, которые нужно было расчесать. Но её глаза блестели. Они всегда блестели, когда она смотрела на Ушио.

— Хочешь, я её покормлю? — спросила она.

Томоя протянул ей Ушио. Нагиса села на стул, прижала дочь к себе, и начала кормить. Её движения были нежные, полные какой-то животной материнской интуиции, которой у Томои не было и никогда не будет. Он стоял рядом, опираясь на холодильник, и просто смотрел.

— Почему ты смотришь? — спросила Нагиса, не поднимая глаз от Ушио.

— Потому что я могу, — ответил он.

Она покраснела. Даже сейчас, даже после всего — после свадьбы, после беременности, после того, как почти умерла в родах — она всё ещё краснела при его словах. Это было безумно мило. Это было ужасно.

— Глупо, — пробормотала она.

— Да.

Ушио закончила есть и уснула. Её маленькая голова откинулась назад, рот приоткрыт. Нагиса посмотрела на неё, потом на Томою.

— Помоги мне встать, — сказала она.

Он помог ей встать, помог положить Ушио в люльку. Они прошли в соседнюю комнату, и Томоя закрыл дверь так тихо, как только мог. На полу всё ещё лежали картонные коробки. Матрас на кровати был новый, простыни пахли магазином. Всё было чужим и странным.

Нагиса села на край кровати и потянула его к себе. Томоя сел рядом. Она положила голову ему на плечо.

— Я боялась, — сказала она.

— Я знаю.

— Не только в больнице. Я боялась, что не смогу. Что я буду плохой матерью. Что ты разочаруешься.

Томоя обнял её. Она была хрупкая, как стекло. Каждый раз, когда он прижимал её к себе, у него было чувство, что она может разбиться.

— Ты лучшая мать, которую я когда-либо видел, — сказал он.

— Ты видел мою маму, — возразила Нагиса. — Она готовит ужасный хлеб.

Томоя засмеялся. Он не мог удержаться.

— Да, твоя мама готовит ужасный хлеб.

Они сидели так долго. Окно было открыто, и с улицы доносился шум города. Где-то звучала музыка. Кто-то смеялся. Обычная жизнь, которая шла дальше, которой было дело до того, что в этой маленькой квартире произошло чудо.

Томоя прижал Нагису ближе и вдохнул её волосы. Они пахли больничным шампунем. Он хотел купить ей хороший шампунь. Хотел купить ей много хороших вещей. Хотел, чтобы она никогда больше не была в больнице, не была в опасности, не была так близка к смерти.

Но это было невозможно. Жизнь не работала так. Жизнь была хрупкой штукой, и ты не мог её контролировать, несмотря ни на что.

— Спасибо, — прошептала Нагиса.

— За что?

— За то, что ты здесь. За то, что ты остался.

Томоя хотел сказать ей, что у него не было выбора. Что он не мог бы уйти, даже если бы захотел. Что она и Ушио были единственным, что имело значение. Но он просто поцеловал её в макушку и сказал:

— Я всегда буду здесь.

И это была ложь, потому что никто не знает будущего. Но это была также и правда, потому что в этот момент, в этой маленькой квартире, с Нагисой в его руках и Ушио в соседней комнате, Томоя был полностью, абсолютно здесь.

За окном светила луна. Где-то в городе жил его отец, живущий своей жизнью. Где-то жили родители Нагисы, её мать, которая готовила ужасный хлеб, её отец, который смеялся над её матерью. Где-то жили Кё и Рёу, Томоё и другие люди, которые когда-то казались ему важными.

Но в этот момент важна была только эта комната. Этот миг. Эта жизнь, которую они построили вместе, из ничего, из боли, из страха, из любви.

Нагиса уснула на его плече. Томоя остался сидеть, не двигаясь, боясь разрушить хрупкий баланс этого момента. Через открытое окно доносился запах весны. Где-то падали лепестки сакуры, и Томоя думал о том, что жизнь прекрасна в самые неожиданные моменты.