Когда даже Эрен не помогает

Конни швырнул пустую бутылку из-под разбавленного спирта в угол комнаты, и та разбилась с глухим стуком, который в тишине казался громче, чем артиллерийский залп. Микаса даже не вздрогнула. Она сидела на деревянном сундуке, положив голову на скрещённые руки, и смотрела в пол так, словно там было написано решение всех их проблем.

— Ладно, это было глупо, — признал Конни, глядя на осколки. — Но если честно, сейчас глупо звучит каждое слово, которое я произношу.

Армин поднял голову от развёрнутой карты. Его круглые очки давно стекли вниз по переносице, и он выглядел так, как будто в последний раз спал лет пять назад.

— Мы должны были ждать, — сказал он в пустоту. — Не следовать за ним. Не вступать в прямой конфликт, пока не поймём его план.

— План! — Конни рассмеялся, но смех получился каким-то сломанным, неправильным. — Его план — это уничтожить весь мир, Армин. Какой ещё план нам нужен для понимания?

Микаса наконец подняла глаза. Они были серьёзными, как всегда, но в них мелькнула что-то, что напоминало отчаяние. Она не говорила. Микаса редко говорила, когда было о чём думать.

Дверь распахнулась так резко, что оба парня вздрогнули. На пороге стоял Жан с выражением лица, которое обычно появлялось только перед боем или после особенно глупого плана Эрена. На этот раз было ясно, что случилось и то, и другое.

— Вам нужно видеть это, — сказал Жан, тяжело дыша. — Сейчас. На восточной стене.

Микаса встала раньше, чем остальные закончили морально готовиться к движению. Её реакция была всегда быстрее всех, её решимость — всегда крепче. Конни и Армин переглянулись, и они поспешили вслед.

На восточной стене их ждал сюрприз, который ни один из них не ожидал увидеть в этой войне, которая уже перестала быть войной и стала просто концом света.

Там, на огромном куске обломков разрушенной стены, сидел Фалько Грис. Просто сидел. И рядом с ним, выглядя столь же потерянным и испуганным, как маленький ребёнок, был... Габи Браун.

— Что они здесь делают? — прошептал Армин.

— Не знаю, — ответил Жан. — Они прибежали сами. Габи что-то кричала про Райнера и про то, что нужно остановить Эрена. Фалько пытался её успокоить, но...

— Но что? — спросила Микаса.

— Но она не останавливается, — закончил Жан. — Вообще не останавливается.

Действительно, когда они приблизились, Габи вскочила и начала жестикулировать так активно, что казалось, её маленькие руки вот-вот оторвутся от тела.

— Вы должны помочь! — кричала она. — Мой отец говорит, что Эрен — это враг человечества, но он ошибается! Эрен не враг, он просто... он просто помешался! Как безумный! Как человек, который съел слишком много конфет и теперь видит титанов везде!

Конни фыркнул. Он не смог удержаться.

— Девочка, если я правильно помню, твой отец буквально пытался нас убить несколько месяцев назад. Его мнение о враждебности Эрена для нас не особенно авторитетно.

— Это было тогда! — возразила Габи, её лицо покраснело. — Сейчас всё по-другому! Мой отец понял, что мы боимся не друг друга, а самой смерти! И Эрен — он не может быть врагом, потому что враги говорят о целях, а он только молчит и разрушает! Он как ребёнок, который сломал игрушку и не может объяснить почему!

Армин медленно снял очки и потёр переносицу. Он чувствовал, как у него начинается головная боль.

— Габи, логика твоего аргумента не очень...

— Логика?! — Габи посмотрела на него так, словно он только что предложил ей съесть грязь. — Ты говоришь о логике? Мы живём в мире, где люди едят друг друга и превращаются в гигантских чудовищ! Логика здесь умерла, когда первый титан разрушил первую стену!

Молчание. Долгое, неудобное молчание.

— Она права, — сказала Микаса тихо.

Все посмотрели на неё.

— Что? — спросил Жан.

— Логика здесь не помогает, — повторила Микаса, не сводя глаз с горизонта, где вдалеке ещё дымилась земля. — Никогда не помогала. Мы всегда действовали по эмоциям. По страху. По любви. Эрен... Эрен просто честнее в этом, чем мы.

Фалько, который до этого молчал, осторожно положил руку на плечо Габи.

— Мы не знаем, что он планирует, — сказал он. — Мы только знаем, что он движется, и мир движется вместе с ним. Может быть, это всё, что нам остаётся — двигаться вместе с ним и надеяться, что в конце пути есть что-нибудь, кроме пепла.

Конни сел на край стены и свесил ноги. Внизу, в расстоянии в несколько сотен метров, виднелись остатки города. Когда-то там жили люди. Когда-то там были дома, рынки, школы. Теперь это было просто куча камня и боли.

— Знаешь, что самое смешное? — спросил Конни ни у кого в частности. — Эрен говорил, что хочет свободы. Помните? В самом начале, когда мы были идиотами и верили, что свобода — это что-то, что можно взять в руки. А теперь оказывается, что свобода — это просто право выбрать, с кем ты хочешь погибнуть.

Армин не возразил. Он просто стоял там, смотря на своего друга Конни, потом на Микасу, потом на двух детей, которые пришли сюда с новостью, которая уже никого не могла спасти. И ему вдруг казалось смешно — не смешно-весело, а смешно-безумно, — что они все здесь, на стене, обсуждают логику и эмоции, в то время как где-то далеко от них, Эрен просто шёл вперёд, не заботясь о словах и аргументах.

— Мы идём за ним, — сказал Армин неожиданно для самого себя. — Не потому, что верим в его план. Не потому, что понимаем его мотивы. Мы идём за ним потому, что это Эрен. И если мы не пойдём, он всё равно пойдёт. Разница только в том, будет ли там кто-нибудь, кто помнит, что он был человеком.

Микаса кивнула. Жан закрыл лицо руками. Конни вернулся к ботинкам и начал их шнуровать.

И только Габи продолжала смотреть на горизонт, где двигалось что-то огромное, слепое и голодное, и это что-то было их врагом, их другом и их судьбой, всё сразу.

— Фалько, — сказала она тихо, — ты думаешь, мой отец понимает, что мы здесь?

Фалько не ответил. Он просто взял её за руку.

И в этот момент земля вздрогнула.