Письмо из праха Парадиза

Армин вытащил конверт из щели между досками пола — сухой, запечатанный воском, с надписью, которую он узнал с первого взгляда. Почерк был неровный, как будто писавший дрожал или спешил. Может быть, оба сразу.

Он не должен был его открывать. Он знал это. Письмо было адресовано не ему.

Но Армин разорвал воск одним движением, потому что на конверте стояла одна единственная буква: М.

Три года прошли в тишине. После того как Микаса спустилась с неба, держа в руках голову Эрена, завёрнутую в красный шарф. После того как Альянс понял, что Парадиз — это остров, на котором живут люди, которые заслуживали жить. После того как Армин встал перед советом и сказал то, что должен был сказать: Эрен был врагом человечества. Эрен должен был умереть.

Письмо тряслось в его руках.

Почерк начинался ровно, потом разваливался:

«Если ты читаешь это, значит, я уже не могу её защитить. Это смешно, да? Я хотел спасти человечество, а в итоге не смог спасти одного человека. Одного единственного. Может быть, это справедливо.

Армин, я знаю, что ты скажешь ей. Ты скажешь правильные слова. Ты всегда их говоришь. Ты скажешь, что я был чудовищем, что я убил восемьдесят процентов человечества, что я заслужил смерть. И ты будешь прав. Но скажи ей также — скажи ей так, чтобы она услышала, — что последний день я думал только о ней.

Я помню, как мы впервые встретились. Я был маленькой сопливой гадиной, которая кричала на весь район, что уничтожит всех титанов. А она стояла рядом и молчала. Просто молчала и смотрела. Я думал, что она боится. Потом я понял — она защищала меня. Она всегда защищала меня, даже когда я этого не стоил.

Я знаю, что я был плохим человеком, Армин. Может быть, я был плохим с самого начала, а просто не замечал этого. Когда я получил силу титана, я почувствовал, что внутри меня живёт кто-то ещё. Кто-то голодный и злой. И я не знал, где заканчиваюсь я, а где начинает начинаться он. Может быть, мы были одно и то же. Может быть, я всегда был таким.

Но с ней я был человеком. Даже когда я трансформировался, даже когда я превращался в чудовище размером с гору, я помнил её лицо. Я помнил её голос, когда она кричала моё имя. Я помнил запах её волос — табака и земли. Я помнил её руки, которые держали меня, когда мне было страшно.

И в конце, когда я уже знал, что умру, я был благодарен за это. Потому что это были её руки.

Скажи ей, что я прошу прощения. Не за то, что я сделал миру — мир уже давно отказался от прощения, и это правильно. Я прошу прощения за то, что я сделал ей. За то, что вовлёк её в это. За то, что заставил её убить собственного брата. За то, что оставляю её одну.

Она будет одна, Армин. Она будет сидеть в комнате, которую мы когда-то делили, и смотреть на красный шарф, и плакать. Она не скажет об этом никому, но я знаю, что она будет плакать. Потому что я знаю её. Я знаю её лучше, чем знаю себя.

Защити её. Не потому что она твоя товарищ, а потому что она — единственная по-настоящему хорошая вещь, которая была в моей жизни, и я разрушил и её, и себя, и весь мир, и я не могу это исправить. Но ты можешь хотя бы попытаться сделать так, чтобы она не была одна.

Я знаю, что ты это сделаешь. Потому что ты Армин. Потому что ты — тот, кого я выбрал бы спасителем, если бы верил в спасение.

Я умираю с надеждой, что ты найдёшь это письмо раньше, чем она. Я умираю с надеждой, что ты поймёшь, что я пытаюсь сказать. Я умираю с надеждой.

Может быть, это самое глупое, что я когда-либо чувствовал. Но это лучше, чем умирать в ярости.

Скажи ей, что я люблю её. Скажи ей это теми словами, которые она поймёт. Покажи ей это действиями, потому что слова для неё — это всегда было слишком слабо. Держи её, когда она упадёт. И она упадёт, Армин. Она упадёт потому, что я была её опорой, и я сломал себя.

Но она встанет. Потому что она — Микаса, и она встанет всегда.

Прости меня за то, что оставляю это тебе. Прости меня за то, что я не могу это сказать ей сам. Прости меня за то, что я трус и убийца и мечтатель и всё сразу.

Когда-то давно я сказал вам, что вы должны посвятить свои сердца. Я посвятил своё сердце ей. И это было единственное правильное решение, которое я когда-либо принял.

Прости меня.

Э.»

Армин не понял, когда начал плакать. Письмо упало на пол, и буквы размазались от слёз, которые он не мог остановить. Он сидел на полу разрушенной казармы, в комнате, где три года назад они последний раз видели друг друга живым, и читал последние слова мёртвого человека.

За стеной слышны были голоса. Где-то недалеко Конни и Жан спорили о чём-то глупом и обыденном. Это был звук живого мира, мира, который продолжал существовать, несмотря ни на что. Несмотря на восемьдесят процентов. Несмотря на Эрена.

Армин сложил письмо пополам. Потом ещё раз. Потом ещё. Его руки дрожали.

Он знал, где найти Микасу. Она всегда была в одном месте, когда хотела побыть одна. На крыше, где когда-то Эрен кричал о свободе, а она молчала и смотрела. Где красный шарф развевался на ветру, как знамя чего-то, что давно уже было потеряно.

Армин встал. Письмо он держал в кулаке, так сильно, что ногти впились в ладонь. Боль была хороша. Боль была реальна.

Ему нужно было рассказать ей. Но он не знал, как. Потому что Микаса не верила в слова. Микаса верила только в действия, в присутствие, в молчание, которое говорило больше, чем тысяча писем.

И теперь ему нужно было сказать ей, что Эрен оставил её. Что Эрен, даже умирая, думал о ней. Что Эрен просил у него — у Армина, у врага, у того, кто помог убить его, — защищать её.

Армин вышел на крышу и увидел её спину. Красный шарф развевался на ветру. Микаса не оборачивалась. Она знала, кто это. Она всегда знала.

— Микаса, — сказал Армин. — У меня есть кое-что, что тебе нужно узнать.

Она не ответила. Но её плечи напряглись. И Армин понял, что она уже всё знает. Потому что Микаса всегда всё знала, с самого начала. Она просто ждала, чтобы кто-нибудь это произнёс вслух.

Армин медленно поднялся по лестнице на крышу, держа в руке письмо, которого не должен был открывать. И когда он встал рядом с ней, он не сказал ничего. Он просто стоял рядом и смотрел на закат над городом, который Эрен уничтожил, пытаясь её спасти.

Микаса повернулась к нему. В её глазах было что-то такое, что заставило Армина понять: она не нуждается в словах. Она нуждалась в том, чтобы кто-то остался с ней, пока она рухнет. Чтобы кто-то поймал её, когда она упадёт.

Армин протянул ей письмо. И когда она взяла его, её руки не дрожали. Только щёки были мокрыми. Только красный шарф был мокрым от слёз, которые она, наконец, позволила себе пролить.

И Армин остался рядом с ней, потому что это было единственное, что он мог сделать. Единственное, что остаток его жизни требовал от него. Защитить её. Стоять рядом. Молчать, когда нужно молчать. И говорить, когда нужно говорить.

Потому что это — последний долг перед мёртвым другом. И это долг перед живым человеком, который носит красный шарф и никогда не забудет того, чьё имя шепчет на ветру.