Киллуа остался в момент, когда всё сломалось

Киллуа перехватил Гона за запястье за миллисекунду до того, как тот сжал кулак в воздухе. Электричество пробежало по пальцам белого волоса — не боевой приём, не Нэн, а просто паника его тела, отчаянная попытка что-то удержать. Гон вырывался.

— Отпусти, — голос звучал не как просьба. Звучал как угроза самому себе.

Они стояли в медицинском крыле Ассоциации охотников, в коридоре, который никогда не казался Киллуа таким узким. За спиной Гона — закрытая дверь палаты, где лежала Палм. За спиной Киллуа — окно, и через стекло видна была крыша Йорка, серая, безучастная, как и всегда.

Курапика вышел из палаты три минуты назад. Лицо было безмятежное. Это было хуже, чем гнев.

— Гон, не делай этого, — Киллуа не отпускал. Он знал этот взгляд. Видел его раньше, когда Гон вызывал Хисоку, когда они ехали к НГЛ, когда стоял перед Мерруэмом. Это был взгляд того, кто решил, что правила больше не применяются. Киллуа знал этот взгляд, потому что носил его сам всю жизнь в доме Золдиков.

— Палм... она... — Гон не договорил. Не мог договорить. Его голос ломался так, как Киллуа никогда не слышал раньше.

Через стену слышны были голоса врачей. Спокойные, профессиональные. Слова вроде «необратимое», «разрушение мозга», «кома». Киллуа слышал их в коридоре, когда Гон был ещё в палате, и видел, как друг замирал с каждым словом, как уходил куда-то внутрь себя.

Палм Сибириа была заражена химерным муравьём. Не подконтрольна. Не спасаема. Это было известно с того дня, когда она вернулась из НГЛ с чёрными жилками под кожей и пустыми глазами. Курапика держал её под наблюдением. Все держали её под наблюдением. И вчера её мозг просто... сдался.

— Мы найдём способ, — сказал Киллуа, и сам не поверил. Он никогда не врал Гону. Не начинал сейчас. — Есть люди, которые...

— Нет, — Гон резко повернулся, и Киллуа чуть не упал, когда друг развернул его спиной к стене. Но это был не боевой приём. Это была мольба. — Киллуа, нету. Я чувствую. Я вижу её Нэн, и там... там больше ничего нет. Только боль.

Киллуа снова перехватил его руку. На этот раз крепче. Его пальцы начали светиться — не для боя, а для того, чтобы показать: я здесь. Я держу. Не падай.

— Если ты что-то сделаешь сейчас, ты станешь Охотником, который убивает людей, — произнёс Киллуа медленно, каждое слово отдельно, как он учился говорить с отцом, когда тот был в ярости. — Ты станешь тем, кто я был. И я не позволю этому случиться.

Гон замер. Не потому что согласился. Потому что услышал что-то в голосе Киллуа, что было настолько редко, что заставило его прислушаться. Это была угроза. Киллуа угрожал ему. Киллуа, который никогда не угрожал Гону.

— Она мучается, — шепотом сказал Гон.

— Да, — согласился Киллуа. Он не стал врать. — Но это не твоё решение. Это решение её семьи, или врачей, или Ассоциации. Не твоё.

— Почему? Почему это не моё решение? Я её знаю. Я...

— Потому что если ты сделаешь это, то завтра будешь плакать, — произнёс Киллуа, и голос его был холодным, как дома, когда он был совсем другим человеком. — А я не смогу тебя остановить, когда ты начнёшь плакать. Потому что это будет уже слишком.

Он отпустил руку Гона и отступил на шаг. Это был риск. Гон мог рвануть в палату. Мог выпустить ауру так, что в этом коридоре произойдёт беда. Мог сделать много чего.

Но Гон просто упал на пол. Спиной к стене, ноги согнуты, лицо спрятано в коленях. Он не плакал. Киллуа знал, как плачет Гон — громко, без стыда, как маленький ребёнок. Это было иначе. Это было хуже. Это была тишина того, кто внутри себя просто перестал существовать.

Киллуа сел рядом. Не дотрагивался. Просто сидел. Его пальцы по-прежнему светились голубым, потому что это была единственная вещь, которая всё ещё была под контролем.

— Почему ты остался? — спросил Гон после долгого времени. Голос был совсем тихий. — Ты мог уйти. Помочь Аллуке.

Киллуа не ответил сразу. Он смотрел на свои светящиеся пальцы, на то, как электричество танцует на коже.

— Потому что, если я уйду, ты будешь один, — наконец сказал он. — И один ты делаешь плохие вещи. Я это знаю.

— Ты думаешь, я слабый?

— Нет. Я думаю, что ты сильный. Сильнее, чем нужно. И поэтому опаснее.

Гон поднял голову и посмотрел на Киллуа. В его глазах было что-то, что Киллуа не видел раньше. Что-то, что напомнило ему о том дне в лесу, когда Гон прошёл через ауру Мерруэма и не сломался. Это было почти как взгляд самого Короля. Голодный. Холодный. Ясный.

— Они все погибли из-за меня, — произнёс Гон. — Те люди, которых убили химерные муравьи. Поту. Ноб. Все те охотники. Палм. Это всё произошло, потому что я пошёл в НГЛ. Потому что я был глуп и упрямый.

— Да, — согласился Киллуа. Он не стал утешать. Гон не нуждался в утешении. Гон нуждался в правде. — Это произошло из-за тебя. И это произойдёт снова, потому что ты охотник. Охотники делают выбор, и люди умирают. Это работа. Это не означает, что ты должен убивать людей, чтобы отпустить вину.

— Может быть, я не должен быть охотником, — сказал Гон.

Киллуа слегка улыбнулся. Первый раз за всё это время.

— Может быть, нет. Но это решение тоже не нужно принимать сегодня. Сегодня ты просто сидишь здесь. А я сидю с тобой. И завтра мы посмотрим, что дальше.

Гон снова опустил голову. Но на этот раз не в отчаянии. На этот раз просто потому, что он был очень, очень устал.

Киллуа остался сидеть рядом. Его электричество медленно гасло, пальцы становились обычными, человеческими. Он смотрел на дверь палаты Палм, на белые стены коридора, на серую крышу Йорка за окном.

Курапика вышел из соседней комнаты через несколько минут. Его красные глаза были уже обратно чёрными. Он посмотрел на них обоих — на Киллуа и Гона, сидящих рядом на полу медицинского крыла, — и кивнул почти незаметно.

— Нужна помощь? — спросил Курапика.

— Нет, — ответил Киллуа. — Мы справляемся.

Это была ложь. Они не справлялись. Гон был сломан, Палм была потеряна, химерные муравьи всё ещё скрывались где-то в мире, а отец Гона по-прежнему был неизвестен. Ничего не было исправлено. Ничего не было решено.

Но Киллуа остался. И это было единственное, что он мог сделать. Единственное, что имело значение.

Через дверь палаты доносились звуки приборов, которые поддерживали Палм в живых. Монотонные, безучастные, как сердцебиение самой смерти. Гон слушал эти звуки и понимал, что его детство закончилось. Не на экзамене охотников, не в НГЛ, не когда он встретил Мерруэма.

Оно закончилось здесь, в этом коридоре, с электричеством в пальцах лучшего друга и пониманием того, что некоторые раны никогда не заживают.

Киллуа положил руку ему на плечо. Просто положил. Без слов. Потому что слова больше не помогали.

И они сидели вместе, пока в коридоре не начала гаснуть дневная смена, пока за окном не начало темнеть, пока весь мир не стал таким же серым и холодным, как их молчание.