Мировая линия, которой нет

Окабэ проснулся и понял, что что-то не так.

Он не открывал глаза, но уже чувствовал: воздух в комнате другой. Не холодный, как обычно в лаборатории на третьем этаже, а тёплый, с запахом чего-то цветочного — может быть, сирени. Под спиной не жёсткий диван, а что-то мягкое, почти облачное. И звуки. Птицы за окном. Не гул Акихабары с её электрическими вывесками и гудками такси, а именно птицы. Много птиц.

Окабэ открыл глаза.

Потолок был белый, с лепниной по краям. Не тот потолок. Стены — голубые обои с узором, который он никогда не видел. Окно — большое, с кружевными занавесками, через которые проникал мягкий золотистый свет. Не восьмое утро, значит. Может быть, позже.

Он сел на кровати и обнаружил, что в руке зажата записка. Бумага была жёлтой, с неровными краями, как будто её вырвали из какого-то старого блокнота. На ней, почерком, который он узнал мгновенно, было написано:

«Если ты это читаешь, значит, это сработало. Я не знаю, помнишь ли ты. Я не знаю, помнит ли она. Но если ты здесь, в этой комнате, то это значит одно: мы выбрали правильную линию. Наконец-то правильную. — К.»

Окабэ читал записку три раза, прежде чем его руки начали дрожать.

Мировая линия. Он помнил. Помнил все. Помнил D-mail с номера Курису, отправленный в прошлое. Помнил микроволновку, жужжащую как живая. Помнил, как мир вокруг него размывался и переформировался, как буква за буквой стиралась из истории. Помнил Маюри — её смеющееся лицо, её «тутуру~», которое он слышал столько раз, сколько было мировых линий, в которых она умирала.

Но это была другая отправка. Последняя.

Окабэ спустил ноги на пол и обнаружил, что не узнаёт собственного тела. Он был в пижаме — белой, с вышитым на груди логотипом какой-то больницы. На запястье — браслет с номером. Медицинский браслет.

Дверь комнаты была приоткрыта. Он прошёл к ней, движения были осторожные, как будто он боялся, что мир вокруг него снова начнёт размываться. За дверью — коридор. Белый, с картинами на стенах. Больница. Конечно, больница.

На стене напротив висело расписание. Он не читал его полностью, но одна строка врезалась в его сознание:

«Посещение разрешено с 14:00 до 18:00. Пациентам рекомендуется ограничить количество посещений до трёх в день».

Пациентам.

Окабэ вернулся в комнату и снова посмотрел на записку. Почерк Курису. Определённо её почерк. Острые углы букв, которые она делала всегда, когда писала быстро. Как будто бежала от чего-то.

«Если ты это читаешь, значит, это сработало».

Он не помнил отправку этого D-mail. Это была проблема. На всех других мировых линиях, когда он отправлял сообщение в прошлое, его сознание переходило вместе с информацией. Он помнил оба варианта: прошлый и новый. Как если бы смотрел на один и тот же кадр киноплёнки, но с наложением двух разных изображений.

Но на этот раз ничего. Просто сон. И пробуждение в чужой комнате.

Окабэ подошёл к окну и отодвинул занавеску.

Вид был знаком, но не совсем. Акихабара была там, внизу, с её узкими улочками и красными неоновыми вывесками, но... другая. Как будто кто-то взял фотографию района, которую он знал, и слегка сдвинул её, переместив здания на несколько метров. Там, где раньше была лавка электроники, теперь был парк. Где был парк, теперь была лавка. Мозаика переставлена, но почти правильно.

Почти.

В дверь постучали.

Окабэ вздрогнул и обернулся. Медсестра вошла, не дожидаясь ответа. Молодая, с лицом, которое он не помнил.

— Мистер Окабэ, вы проснулись, — сказала она, улыбаясь. — Как вы себя чувствуете? Доктор говорил, что вы можете проснуться сегодня. Вам повезло. Очень повезло.

— Что со мной? — спросил он. Его голос звучал странно. Хрипло. Как будто он много дней не разговаривал.

— Вам нужно отдыхать, — ответила медсестра, не ответив на вопрос. — Но... мне кажется, есть люди, которые хотели бы вас увидеть. Вы готовы к визитам?

Окабэ кивнул, не думая.

Медсестра улыбнулась и вышла.

Он снова посмотрел на записку. Её слова крутились в его голове: «Если ты это читаешь, значит, это сработало». Сработало что? Какой была задача последней отправки? Он пытался вспомнить, но в его памяти была только белая пустота. Как будто его мозг отказывался загружать данные, которые не были сохранены на этой мировой линии.

Это была новая проблема. Раньше он помнил всё. Все 243 мировые линии, все смерти, все отправки. Его мозг был архивом, хранилищем информации, которая не должна была существовать ни в одной версии реальности. Но сейчас? Сейчас у него было только имя на записке и предположение, что это значит.

В дверь снова постучали. На этот раз Окабэ сказал:

— Входите.

Дверь открылась, и Дару стоял в проёме, держа в руках коробку пончиков. Его лучший друг выглядел так же, как всегда: неправильная причёска, одежда, которая была модной примерно десять лет назад, и улыбка, которая обычно означала либо шутку, либо какую-то нечестность.

— Эй, ты проснулся! — воскликнул Дару. — Госпожа Курису будет в восторге. Она сидит внизу в кафе уже третий день, и я думаю, что барист начинает её бояться.

— Дару, — сказал Окабэ, и его голос был намного тише, чем он хотел. — Что произошло?

Дару улыбка замерла.

— Ты... не помнишь? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала тревога. — Хуиньи Кёма, ты не помнишь?

— Не помню отправку, — сказал Окабэ. — Последнюю. Не помню, как я сюда попал. Помню... помню другие линии. Помню смерти. Помню Маюри, как она... — Голос его дрогнул. — Но сюда? Сюда я не помню.

Дару медленно прошёл в комнату и закрыл дверь.

— Это была бешеная отправка, — сказал он тихо. — Курису разработала её за четыре дня. Четыре дня, Хуиньи Кёма. Четыре дня, во время которых ты ходил кругами по лаборатории и повторял, что это в последний раз. Что ты больше не можешь.

Окабэ сел на кровать.

— Что это была?

— Двойная отправка, — продолжил Дару. — Одна для Маюри, одна для тебя. Курису отправила Маюри в момент, когда организация ещё её не нашла. Дала ей новое имя, новую жизнь на другой линии, где её не будут искать. И отправила тебе инструкцию, как совершить определённые действия, которые изменили бы твой прошлый выбор. Ты должен был выбрать эту больницу, этот день, это время. И ты это сделал. Точно в срок.

— Но я не помню, как это произошло, — сказал Окабэ. — Я не помню переноса сознания.

— Потому что это была не обычная отправка, — сказал Дару, и теперь его голос был совсем серьёзным. — Курису сказала, что если ты будешь помнить, твой мозг не выдержит. Слишком много линий, слишком много информации. Она использовала... ну, она использовала кое-что новое. Что-то, что должно было помешать твоему сознанию загружать данные о других мировых линиях. По крайней мере, на некоторое время.

Окабэ смотрел на Дару, и медленно до него доходило.

— Она обрезала мне память, — сказал он.

— Нет, — возразил Дару. — Она спасала тебе жизнь. И Маюри. И... — Он замолчал.

— И?

— И себя, наверное, — закончил Дару тихо. — Она не была уверена, что это сработает. Она не была уверена, что ты сможешь жить, помня все эти линии. Все эти смерти.

В дверь снова постучали, но на этот раз не дожидаясь ответа, она открылась сама.

Курису стояла в проёме, в тех же одежде и причёске, которые Окабэ помнил со всех мировых линий, но с другим выражением на лице. Не цундэрэ-отрицание, не яркие щёки от смущения. Просто страх. Чистый, необработанный страх.

— Ты помнишь? — спросила она, не входя в комнату. — Ты помнишь отправку?

— Я не помню, как это произошло, — сказал Окабэ. — Но я помню записку.

Курису закрыла глаза.

— Записка была для подстраховки, — сказала она. — На случай, если ты проснёшься и не будешь помнить. Если твой мозг не сможет загрузить данные. Я хотела, чтобы ты знал, что это был выбор. Что это было... важно.

— Маюри? — спросил Окабэ.

— Живая, — ответила Курису. — На другой линии. Новое имя, новая жизнь. Она не будет помнить тебя, не будет помнить машину времени, не будет помнить организацию. Она просто будет жить.

Окабэ почувствовал, как что-то сломалось в его груди. Не физически, но как-то... внутри. Как если бы огромный вес, который он носил на своих плечах на протяжении всех этих мировых линий, вдруг исчез, оставив после себя только боль.

— Ты отправила её в прошлое? — спросил он.

— Я отправила её в безопасность, — ответила Курису. — И я отправила тебя в здесь. В эту больницу, в этот момент, потому что... потому что ты был сломан. Окабэ, ты был совсем сломан. Ты ходил по краю схождения с ума. Я видела это каждый день.

— И теперь? — спросил Окабэ. — Теперь я должен просто забыть? Забыть все эти линии, все эти смерти, все эти попытки спасти её?

— Теперь ты должен научиться жить, зная, что это произошло, — сказала Курису. Она вошла в комнату и закрыла дверь. Дару незаметно вышел. — Я не стирала твою память полностью. Ты помнишь другие линии. Но ты забыл последнюю отправку, забыл механику, забыл всё, что могло бы разрушить эту линию изнутри. Твой мозг защищал себя.

Окабэ смотрел на неё, и в его голове медленно складывалась картина. Четыре дня разработки. Записка с инструкциями. Двойная отправка. Всё это было спланировано. Всё это было... любовью. Страшной, опасной, абсолютной любовью, которая была готова разрушить всё, чтобы спасти его.

— Ты помешана, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Курису. — Это твоя вина.

Окабэ встал с кровати и подошёл к ней. Её щёки горели красным, её глаза блестели от слёз, которые она пыталась скрыть. Цундэрэ до последнего. Даже в такой момент она не могла просто сказать: «Я люблю тебя». Она могла только отрицать и защищаться.

— Спасибо, — сказал он.

Курису отвернулась.

— Не за что. Я просто... я просто не знала другого способа спасти вас обоих. И я не знаю, поможет ли это. Я не знаю, сможешь ли ты жить с этим. С воспоминаниями о линиях, которых больше нет. С Маюри, которая живёт где-то и не помнит тебя. С организацией, которая теперь ищет тебя, а не её.

Окабэ услышал последнее предложение и понял, что Курису не рассказала ему всего. Что эта мировая линия, эта больница, эта новая жизнь — это тоже была клетка. Другая, чем раньше, но клетка.

— Организация? — спросил он.

Курису обернулась, и её выражение лица было суровым.

— Ты больше не можешь покидать эту больницу, — сказала она. — Не на месяц. Может быть, не на год. Пока я не буду уверена, что твой мозг стабилизировался. Пока я не буду уверена, что ты не начнёшь вспоминать слишком много. Пока я не буду уверена, что они не найдут тебя.

Окабэ посмотрел на окно, на Акихабару внизу, которая была не совсем его Акихабарой. На город, который был и не был одновременно.

— Это была только одна отправка? — спросил он. — Или есть ещё?

Курису не ответила сразу. Её молчание было ответом.

— Есть, — сказал Окабэ. Не вопрос.

— Если нужно будет, — сказала Курису очень тихо. — Если организация найдёт тебя. Если ты начнёшь разрушаться. Если... если станет слишком плохо. У меня есть ещё одна отправка. Для тебя. На линию, где ничего этого не произошло. Где машина времени не была изобретена. Где ты просто живёшь.

— Где ты не существуешь? — спросил Окабэ.

Курису кивнула.

Окабэ вернулся на кровать и прижал записку к груди.

— Тогда давай надеяться, что этого не понадобится, — сказал он.

За окном солнце медленно опускалось над Акихабарой, которая была почти его Акихабарой, и Окабэ понимал, что спасение может быть самым опасным из всех экспериментов.