У камня с его именем

Микаса прижала красный шарф к груди, и ткань хрустнула под пальцами — она высохла за ночь, впитав в себя росу с травы. Жан стоял в пяти шагах, не приближаясь, как будто граница вокруг этого места была начертана невидимой линией. Могила не имела креста. Только камень, и на камне — выцарапанное имя, буквы которого со временем начали затягиваться мхом.

Эрен.

Жан держал в руках букет полевых цветов — белые ромашки и жёлтый зверобой. Странный выбор для военного, но Жан всегда был странным после того дня. После того, как Микаса упала на колени посреди дыма и пепла, и в её руках остался только шарф.

— Я не знал, что ты сюда ходишь, — сказал Жан. Его голос звучал осторожно, как будто он разговаривал не с живым человеком, а с привидением.

Микаса не ответила. Она приседала здесь каждый месяц, в день, когда луна была полной. Это был её ритуал, её молчаливый разговор с тем, кого больше нет. Жан не должен был это знать. Никто не должен был видеть, как королева Парадиза ломается на коленях перед куском камня.

— Мне нужно было сказать ему спасибо, — продолжил Жан. — Давно. Слишком давно. Я думал, может быть, здесь он услышит.

Микаса повернулась к нему. В её глазах не было слёз — они высохли много лет назад, в ту ночь, когда её руки дрожали от крови его, и от крови его же титана. Глаза были чёрными, как уголь, и такими же холодными.

— За что? — спросила она. Её голос был тихим, хриплым от редкого использования.

Жан положил цветы на могилу и сел рядом, скрестив ноги. Он выглядел старше, чем был. Война съела молодость из его лица, оставив только скулы и усталость.

— За то, что он выбрал нас. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что мы были врагами, врагами его планов. Он всё равно выбрал остановиться. Или… ты выбрала. И он позволил.

Микаса медленно опустилась на траву рядом с могилой. Не рядом с Жаном. Расстояние между ними осталось.

— Он не позволял, — сказала она. — Он никогда ничего не позволял.

— Знаю, — улыбнулся Жан горько. — Поэтому он был идиотом. Упёртым, одержимым идиотом, который выбрал конец света вместо того, чтобы просто… жить.

Микаса закрыла глаза. Она помнила его последние слова. Не ей. Другой. Его воспоминание, его видение будущего, его одержимость свободой — всё это было запакировано в пару фраз, которые она слышала через его рот, когда уже держала в руке нож. Она помнила, как его кровь была теплой. Как его тело было легче, чем она ожидала.

— Почему ты здесь? — спросила Микаса, не открывая глаз. — Не здесь, в смысле. Почему ты пришёл именно сегодня?

Жан помолчал долго. Достаточно долго, чтобы Микаса почувствовала, что это важно.

— Мне сказали, что я могу жениться, — сказал он наконец. — Командование одобрило. Я… я хотел сказать ему об этом. Глупо, наверное. Но я хотел, чтобы он знал, что мы построили что-то. Что-то живое. Не только разрушение.

Микаса открыла глаза. Жан смотрел на могилу, его челюсть была сжата, но глаза блестели. Он плакал молча, как научила их война.

— Кто? — спросила Микаса.

— Что?

— Кто твоя невеста?

Жан вздохнул и повернулся к ней. В его взгляде было что-то, что заставило Микасу вспомнить, как они все были молодыми. Как она была молодой. Как Эрен был молодым и глупым, и его глаза горели верой в то, что он может всё изменить.

— Это не важно, — сказал Жан. — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы уйти отсюда?

— Нет.

— Ни разу?

Микаса взяла с земли один из цветков, который Жан принёс. Ромашка была мягкой, её лепестки чуть завяли. Она положила её на камень, рядом с его именем.

— Уйти означает забыть, — сказала она. — Я не могу забыть.

— Я не говорил забыть, — возразил Жан. — Я говорил уйти. Оставить место, оставить стены, оставить вид на этот холм каждый день. Жить. Просто жить, Микаса. Ты заслуживаешь этого.

Микаса встала. Её движения были плавными, безэмоциональными, как у робота. Она прошла вокруг могилы, её ноги не дрогнули, дыхание не сбилось.

— Я живу, — сказала она. — Каждый день. Это и есть моя жизнь.

— Это не жизнь, — сказал Жан, вставая следом. — Это гробница. Ты давно стала живой мертвецкой.

Что-то в её груди дёрнулось. Микаса повернулась к нему так быстро, что Жан инстинктивно отступил на шаг. Её рука была на рукояти ножа — привычка, которую годы не стёрли.

— Не говори мне о жизни, — произнесла она. Её голос был холодным, как зима в стене Мария. — Ты не потерял то, что потеряла я.

— Потерял, — ответил Жан, не отступая больше. — Мы все потеряли. Я потерял его, ты потеряла его, Армин потерял его, и мы все живём с этим. Но ты не одна в этой боли, Микаса. Ты не одна.

Микаса отпустила рукоять ножа. Её рука упала вниз, как марионетка, чьи нити перерезали. Жан сделал шаг вперёд, и на этот раз она не отступила.

— Я встречалась с ним на войне, — сказал Жан тихо. — После того, как ты… когда он был в титане. Я встречался с ним в его воспоминаниях. Он показал мне, как он видел тебя. Каждый момент. Каждое прикосновение. Каждый раз, когда ты защищала его. Ты знала, что он помнил всё? Каждую секунду, проведённую с тобой, он помнил так, как если бы это была его единственная реальность.

Микаса почувствовала, как её лицо дёрнулось. Она не плакала. Но дышать стало сложнее.

— Почему ты мне это говоришь? — спросила она.

— Потому что он не смог это сказать тебе сам. Потому что он был слишком занят своей одержимостью. Потому что я был последним, кто слышал его, и я должен был передать это тебе. Ты не виновата, Микаса. Ни в его выборе, ни в его смерти. Ты сделала то, что должна была сделать.

Микаса села обратно на траву. Её колени подломились, и она упала, как марионетка без нитей. Жан сел рядом, но не касался её. Расстояние между ними осталось — уважение к её боли, её выбору, её одиночеству.

— Я не могу забыть, — повторила Микаса. — Даже если я хочу.

— Я знаю, — сказал Жан. — Но ты можешь жить. Жить рядом с его памятью, а не внутри неё. Это разные вещи, Микаса.

Они сидели молча, смотря на могилу. Солнце начало садиться за стеной, окрашивая небо в оранжевый и красный цвета. Микаса думала о том времени, когда она была молодой, когда красный шарф был подарком, а не якорем. Когда его руки были тёплыми, а его голос — громким и полным надежды.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она наконец. — Спасибо за цветы.

Жан кивнул. Он встал и протянул ей руку. Микаса смотрела на эту руку долго, как будто она была предложением на другой язык, который она давно забыла.

Но она взяла эту руку.

Когда они спускались с холма, шарф Микасы развевался на ветру, и в последний раз, прежде чем она обернулась, чтобы посмотреть на могилу, она почувствовала, как что-то внутри неё немного, совсем чуть-чуть, потеплело.

Не прощание. Просто… выдох после долгого удержания дыхания.